Я закрою все твои долги - Катерина Ворон

— Тебе идёт этот костюм, — говорит мужчина.

— Ты мог бы предупредить ещё вчера, куда мы поедем, — отвечаю я, но в моём голосе нет злости, только смущение и какая-то детская радость, которую я не могу скрыть.

— Это был сюрприз, — пожимает он плечами, и машина трогается с места.

Мы едем долго, больше часа, сначала по городу, потом по трассе, потом сворачиваем на просёлочную дорогу, и я смотрю в окно на темнеющее небо и поля, которые тянутся до самого горизонта. Уже совсем стемнело, когда мы подъезжаем к воротам, и я вижу вывеску «Конный клуб "Чёрный кристалл"». Я перевожу взгляд на Арсения, и он слегка улыбается, подтверждая мою догадку — это его место.

Внутри оказывается совсем не темно, как я ожидала. Вдоль дорожек горят высокие фонари, и их тёплый свет заливает всё вокруг — деревянные конюшни, песчаный манеж, высокие деревья на въезде. В воздухе пахнет сеном.

Нас встречает пожилой мужчина в клетчатой рубашке. Арсений здоровается с ним так, будто они старые друзья — хлопает по плечу, спрашивает про семью, шутит про погоду. Мужчина смотрит на меня с любопытством, но ничего не спрашивает, только кивает и ведёт нас внутрь конюшни.

Я вижу лошадей впервые так близко. Они огромные, тёплые, от них пахнет чем-то живым и настоящим, и я сначала боюсь подойти, но Арсений берёт меня за руку и ведёт к серой кобыле с белым пятном на лбу.

— Это Звезда, — говорит он, поглаживая её морду. — Она самая спокойная. Ты начнёшь с неё.

Я протягиваю руку, и лошадь тычется в мою ладонь мягкими губами, отчего я смеюсь и от неожиданности, и от удовольствия. Арсений смотрит на меня. В его глазах появляется что-то тёплое, почти нежное, но он быстро отворачивается и начинает объяснять, как правильно садиться в седло, как держать поводья, как не бояться, если лошадь вдруг сделает лишний шаг.

Он помогает мне забраться на Звезду, и я чувствую, как его руки осторожно, но уверенно поддерживают меня за талию, будто он делал это тысячи раз. Я сижу в седле, и мир вокруг меняется — я становлюсь выше, сильнее, и от этого перехватывает дыхание.

Мы едем по кругу, сначала шагом, потом мелкой рысью. Арсений идёт рядом, держа Звезду под уздцы и подбадривая меня каждые несколько шагов. Я смеюсь, когда лошадь начинает идти быстрее, и чувствую, как ветер касается моего лица, и мне кажется, что я никогда в жизни не была так счастлива. Мне помогают слезть с моей лоашди и уводя её отдохнуть.

Потом Арсений подводит своего коня огромного чёрного жеребца с длинной гривой и легко запрыгивает в седло. Он протягивает мне руку, и я перебираюсь к нему, садясь спереди, перед ним, и его руки обхватывают меня с двух сторон, чтобы держать поводья.

— Держись крепче, — говорит он мне на ухо, и я чувствую его горячее дыхание на своей щеке.

Мы выезжаем из манежа в поле, и жеребец идёт ровным шагом по мягкой траве. Вокруг темнота, но звёзды на небе такие яркие, что кажется, будто мы едем сквозь рассыпанное серебро. Я чувствую его грудь за своей спиной, широкую, твёрдую, и впервые за долгое время мне не страшно. Мне вообще ничего не страшно, потому что он здесь.

— Расскажи о своих родителях, — говорит он тихо, и его голос звучит мягко, без того напора, который я ожидала бы услышать от мужчины, задающего такой вопрос.

Я молчу несколько секунд, потому что не привыкла говорить об этом. Потом всё равно отвечаю, глядя вперёд на тёмное поле.

— Они умерли, когда мне было шестнадцать, — говорю я. — Авария. Я осталась у тёти, но она выгнала меня, как только мне стукнуло восемнадцать. Сказала, что не обязана кормить чужого ребёнка.

Он молчит, и его молчание не давит, оно кажется мне правильным.

— Тётя не любила детей, — добавляю я, потому что почему-то хочу, чтобы он знал. — Вообще. Она говорила, что я испортила ей жизнь, когда родители оставили меня у неё.

Арсений ничего не говорит, но его рука ложится поверх моей, лежащей на луке седла, и это простое прикосновение говорит больше, чем любые слова.

— А у тебя? — спрашиваю я, чтобы разорвать тишину, которая стала слишком тяжёлой.

— Мои родители никогда со мной не разговаривали, — отвечает он. — Меня вырастила няня. Они появлялись только на день рождения, начиная с четырнадцати. До этого считали меня просто ребёнком, с которым не о чем говорить.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и в свете звёзд его лицо кажется моложе и почему-то беззащитным.

— Это ужасно, — говорю я.

— Это жизнь, — пожимает он плечами. — У каждого своя.

Мы едем дальше, и я чувствую, как тепло его груди проникает сквозь куртку и согревает меня изнутри. Мы говорим о всякой ерунде — о книгах, о фильмах, о том, какое море я хочу увидеть и какие горы. Он слушает внимательно, задаёт вопросы, и я понимаю, что он правда хочет знать, а не просто заполняет паузы, чтобы не молчать.

Обратная дорога в машине проходит в полудрёме. Я устала, но эта усталость приятная, не такая, как после ночной смены или после мытья чужих полов. Это усталость человека, который наконец-то позволил себе расслабиться.

У моего подъезда он выходит, открывает дверь, но в этот раз не целует ладонь. Он наклоняется и целует меня в щёку — мягко, почти по-дружески, но я чувствую, как моё лицо вспыхивает, и рада, что темнота скрывает мой румянец.

— Сладких снов, Алина, — говорит он, и я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Я поднимаюсь к себе, включаю свет, подхожу к окну и вижу, как он всё ещё стоит внизу, глядя на моё окно. Я машу ему, он улыбается и садится в машину.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран, ожидая сообщения. Но это не сообщение — это уведомление от банка. На мою карту поступила крупная сумма, такая, что я пересчитываю нули несколько раз, думая, что ошиблась.

Через минуту приходит смс:

«Оплата твоего дня. Ты ведь не думала, что я заставлю тебя работать бесплатно?»

Я сжимаю телефон в руке и смотрю на цифры, и внутри меня борются два совершенно разных чувства. С одной стороны, мне было хорошо. По-настоящему хорошо, как не было уже очень давно. Я смеялась, я каталась на лошади, я чувствовала