Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen

Когда в полдень он огорошил Ганса-Старшего новостью о выселении, тот хоть и смолчал, но лицо у парня было такое, будто его живьем хоронят. Старик тогда почуял неладное и сам отправил сына отдохнуть.

Марты дома нет, это понятно. Но где Ганс?

Серьезно испугавшись, Ландберт зычно крикнул на весь двор: — Ганс! Ганс-Старший, ану иди сюда!

Из пристройки тут же выскочил испуганный Ганс-Младший (второй сын): — Отец! Брата нет дома. Он так и не возвращался с полудня.

— Не возвращался?! — у Ландберта от страха закружилась голова, в глазах потемнело, и он едва не рухнул, в последний момент уцепившись за дубовый косяк двери.

Кое-как придя в себя, старик яростно оттолкнул руку подбежавшего Ганса-Младшего и закричал: — Ганс, быстро хватай Фрица! Бегом в лес, ищите брата! Живо!

Ганс-Младший к тому времени уже знал от матери, какую свинью они подложили старшему брату. Он мгновенно понял, чем пахнет дело: если Ганс-Старший с горя наложит на себя руки где-нибудь в господском лесу, тридцатилетней репутации их «праведной» семьи придет полный и безоговорочный конец. Архиепископский фогт за такое по головке не погладит. Старший внук Ганс-Третий никогда не найдет себе приличную невесту, а всю их ветвь соседи проклянут и заплюют как убийц родной крови.

Братья тут же вылетели за ворота, словно им подпалили пятки и бросились в разные стороны прочесывать заросли.

— Да что тут происходит-то? — ничего не понимающая старая Гертруда вышла на крыльцо и придержала мужа за локоть.

— В дом пошли. Там скажут, — угрюмо буркнул Ландберт, проходя мимо нее.

Оказавшись в теплой горнице, старуха заглянула мужу в глаза: — Что с Гансом? Ты поговорил с ним сегодня?

— Поговорил, — старик тяжело вздохнул, доставая трубку. — Я еще в полдень отправил его со двора, думал, он дома сидит.

Тут уже и старая Гертруда прикусила язык. Лицо её побледнело и она испуганно прошептала: — Господи... И куда этот дурак мог податься?

Ландберт ничего не ответил, лишь угрюмо затягивался горьким дымом, глядя в окно на сгущающуюся темноту.

Заметив эту суматоху и панику среди старших, Хильда (третья сноха) хитро прищурилась. Она тут же схватила за руку маленькую дочку и утащила её на кухню чистить брюкву и разводить огонь под котлом для ужина.

«Если эту горную ведьму Марту вместе с её мужиком вышвырнут на дальний пустырь, — ликовала про себя Хильда, — то грязную работу в свинарнике делать станет некому. Я сейчас беременна, тяжелые ведра таскать не нанималась. Если я прочно займу место у кухонного очага, свекровь будет вынуждена перекинуть всю навозную работу на Гертруду-младшую».

В конце концов, именно вторая ветвь получает от этого раздела больше всех. Вот пускай вторая сноха спину в свинарнике и гнет, справедливо же!

Гертруда-младшая, увидев, как ловко золовка узурпировала чистую кухню, аж зубами скрипнула от злости. Но поделать ничего не могла. Свиней кормить надо, иначе они поднимут такой визг, что свекор окончательно взбесится. Если из-за немытых свиней старик передумает делить хозяйство, её сыночек Ганс-Третий останется без наследства! Ради будущего своего мальчика Гертруда-младшая проглотила обиду, закатала рукава суконного платья и потащилась в огород собирать гнилые капустные листья для корыта.

...В это самое время Ганс-Младший, тяжело дыша, продирался сквозь ельник на их родовом холме. И когда среди густых ветвей он наконец увидел сидящего на земле старшего брата и его семью, его сердце, до этого колотившееся где-то в районе горла, наконец-то встало на место. Живы!

Переведя дух и нацепив на лицо маску полнейшего равнодушия, Ганс-Младший широким шагом направился к укрывшимся под елями родственникам: — Брат! Отец послал меня за тобой. Иди в дом.

После того как Ганс-Старший выплакал в лесу всю свою горечь, разум его наконец прояснился. Случись этот трэш прошлым летом, он, чего доброго, реально затянул бы петлю на ближайшем дубе, как и боялся старик Ландберт. Но за осень и зиму, когда он тайно копал дикий имбирь и лесные луковицы, заработав целых пять серебряных солидов, Ганс понял главное: да, отец поступил с ним как скотина; да, это дико несправедливо; но это не конец света. У него есть свои руки и тайный промысел в лесу. Он выживет. Везде выживет.

Глядя на запыхавшегося Ганса-Младшего, у которого по подбородку катился пот, Ганс-Старший подумал с горькой усмешкой: «Надо же, старик всё-таки заволновался. И этот младшенький... ведь сам же подговаривал мачеху вышвырнуть меня, а теперь бежал, аж пятки сверкали. Вот уж воистину древесный корень можно разрубить, но сок из него всё равно течь будет».

Какими бы чужими они ни стали теперь, Ганс-Старший помнил, как нянчил этого парня, когда мачеха только пришла в их дом, и как маленький Ганс-Младший весело звал его старшим братом. В какой момент они превратились во врагов? Когда мачеха устроила помолвку младшего раньше, чем старшего? Или когда вторая сноха принесла в дом первого внука?

От этих мыслей у Ганса-Старшего снова защемило в груди, а глаза подозрительно заблестели. Ни слова не говоря, он поднялся на ноги и потянул за собой Марту. Ильза, которая всю эту драму созерцала с видом умудренного опытом топ-менеджера, послушно встала сама и деловито отряхнула подол своего серого шерстяного платьица от хвои и пыли.

«Ну наконец-то мы пойдем домой и пожрем», — с облегчением подумала девочка.

На все эти дедовские волоки и наделы Ильзе было глубоко плевать. В прошлой жизни Иветта тяжелее папки с отчетами ничего не поднимала и в этой превращаться в крепостную крестьянку, спину гнущую на пашне, не планировала. Труд на земле это адский геморрой с нулевой маржинальностью. Выжмешь все соки, а потом всё равно будешь сидеть на воде и брюкве. Раздели дед землю «по закону» на 70%, Ильза бы первая запаниковала: отец с матерью такую площадь просто не обработают и её, шестилетку, погонят в поле собирать сорняки.

По логике Ильзы, земли должно быть ровно столько, чтобы хватало на кашу. А в свободное время нужно крутить другие бизнес-схемы и зарабатывать чистое серебро. Будет серебро любое зерно на рынке купишь. Вот только её отец Ганс-Старший молился на землю как на святыню. И Ильзе, как приличной средневековой дочери, пришлось изображать скорбь и голодать вместе с родителями ради приличия.

Но теперь — ура, свобода!

— Отец! Брат вернулся! — едва переступив порог длинного дома, заорал Ганс-Младший.

Через открытое волоковое окно Ландберт и Ганс-Старший встретились взглядами и тут же синхронно, смущенно отвернулись в разные стороны. Увидев опухшие, красные веки первенца, старик почувствовал, как внутри заскребли кошки. Он прекрасно понимал, что поступает не по совести. Даже с учетом того, что на совете со старостой он накинул