Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

не стучит. Просто появляется так же, как появляется рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось девять, а ей четырнадцать, когда мать назначила её моей служанкой, наставницей и хранительницей. Она — единственный человек в этом дворце, который знает меня настоящую.

Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.

— Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? — спрашивает она.

Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.

— Он застал меня врасплох.

— Ты была очарована, — обвиняет она.

Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.

— Посмотри на себя, — говорит она, подходя ближе. — Ты до сих пор краснеешь.

В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.

— Он был очень забавным, — говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.

Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.

— Он был грязным, — отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. — И вовсе не настоящим шутом.

— Вот именно это и любопытно. Разве нет? — Она подходит ко мне. — Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.

Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.

— Несомненно, это вина короля.

Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.

— Король жесток, — искренне соглашается она. — Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.

Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.

— Я подготовила белладонну, — почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. — Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. — Её руки замирают. — Ты ничего не запомнишь.

Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.

Я с трудом сглатываю.

— Спасибо, Изольда, — тихо произношу я.

Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.

Она целует меня в макушку.

— Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.

Из груди вырывается тихий смешок.

— Моя мать велела мне быть клинком.

Изольда понимающе качает головой.

— Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.

Рен, — думаю я.

Так его зовут.

И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.

— Повторяю тебе, это вышло само собой.

— Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, — замечает она, лукаво подмигнув.

Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.

— Не заметила.

— Лгунья.

Она возвращается к моим волосам.

— Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…

Я в ужасе шлёпаю её по руке.

— Изольда…

— А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… — Она осекается и тут же выпрямляется. — Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.

— Не заметила.

И не должна была.

Я здесь только ради одной цели.

— По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, — говорит она. — Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.

Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.

Мой собственный придворный шут.

Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.

— Только будь осторожна, Сера, — говорит она. — В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. — Она ненадолго замолкает. — А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. — Она крепче сжимает мои плечи. — Но тебя посылали сюда не за этим.

Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.

Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.

И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором — полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.

Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.

Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.

На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.

Завтра я не дрогну.

Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.

Клинки не плачут.

И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.

Глава 4

Реник

Комната, которую мне выделили, оказалась больше, чем мой коттедж.

Я долго стою в дверях, разглядывая её. Кровать с настоящим каркасом и периной, а не соломенный тюфяк на полу. Простыни из мягчайшей ткани. Подушка — настоящая подушка, набита перьями, а не соломой. Здесь есть шкаф, умывальник, окно со стеклом. Когда одно из наших окон разбилось, мы с Камми прибили вместо него промасленную ткань, потому что не могли позволить себе новое стекло.

А теперь я стою в комнате, где нет ни единого жирного пятна.

Я закрываю за собой дверь. Запираю её. Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю вниз, пока не сажусь на пол, потому что кровать кажется предательством, а пол куда ближе к