Разбитое сердце узурпатора. Часть 2 - Ива Лебедева

— Покои в главном доме принадлежат законной супруге, — отрезала я, даже не глядя в ее сторону. — А ты, пока твоя подлинность и связь с уважаемым генералом не доказана, обычная просительница с улицы, которую приютили из милости, чтобы ты не выла под забором и не позорила семью Фу. Скажи спасибо, что кормить будут из генеральской кухни. Тем же, что едят дворовые слуги. По чину и чаша.

Судейские дознаватели во главе с Чжоу Сишеном, почуяв, что пахнет жареным, поспешно откланялись и буквально испарились за воротами, оставив розовую дуру один на один с новой реальностью. Тяжелые дубовые створки снова захлопнулись, отсекая гул толпы. Засов встал на место с глухим окончательным стуком.

Наложница попыталась было снова открыть рот, но двое угрюмых парней Шэна с тяжелыми палками, окованными железом, на поясах молча шагнули из тени, перекрывая ей дорогу к главному павильону. Пухлый мальчишка испуганно шмыгнул носом и вцепился в подол матери.

— Прошу пройти, госпожа, — хрипло и без малейшего почтения изрек один из стражников, указывая на боковую дорожку, ведущую к хозяйственным постройкам.

Шипя проклятия сквозь зубы и дергая за руки перепуганных детей, розовая потащилась, куда приказано. Вся ее спесь улетучилась, сменившись злобным загнанным шипением. Но пару словечек вполголоса она нам на прощание отвесила — как говорится, такому человеку нельзя облизываться, сам себя отравит.

Я проводила их взглядом и повернулась к Ле-Ле. Девушка тяжело дышала. Ее маленькие кулачки были сжаты так крепко, что побелели костяшки пальцев, а на нежном фарфоровом личике не осталось ни одной живой краски. Но страха в ее глазах больше не было. Там разгоралось что-то совсем другое — темное, острое, ледяное. То самое, что я слишком хорошо помнила по своей прошлой жизни.

— Старшая сестра Илинь, — тихо, сорванным от волнения голосом произнесла она, глядя вслед удаляющейся наложнице, — они ведь… они ведь заберут все, если папа не вернется? Да? Эта женщина займет место моей мамы?

Я подошла ближе, чувствуя, как с неба сорвались первые крупные холодные капли начинающегося дождя. Во дворе генеральского поместья запахло грозой и мокрой землей.

— Только если мы им позволим, сестричка Ле-Ле. — Я положила ладони ей на плечи, заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Запомни: они в этом доме никто. Шэн и его люди подчиняются мне. Твоя мама — законная хозяйка. А эта дрянь сама залезла в ловушку, думая, что выиграла. Она заперта во флигеле, без документов, без поддержки судейских, под присмотром моих стражников.

Ле-Ле медленно кивнула, впитывая каждое мое слово как губка.

— Что мне делать? — спросила она, и в ее ангельском голоске прорезалась пугающая, совсем не детская жесткость.

— Иди к матери. Проследи, чтобы она успокоилась и не вздумала лить слезы. А наложницу… предоставь мне. Мы устроим ей такую «гостеприимную» неделю, что к моменту, когда придут вести с границы, она сама будет проклинать тот день, когда переступила этот порог.

Ле-Ле коротко, хищно улыбнулась — точь-в-точь как в моих кошмарах, но теперь эта улыбка была направлена не на меня. И от этого по спине пробежал странный удовлетворенный холодок. История уже ломалась, крошилась под моими пальцами, и мелкая куколка Ле-Ле прямо сейчас делала свой первый шаг по совершенно другой дороге.

— Ле-Ле все сделает правильно, старшая сестра! — шепнула она и быстро побежала к дому.

Я осталась одна посреди двора. Дождь припустил сильнее, стуча по камням и мгновенно пропитывая мой плащ тяжелой влагой.

— Рискованно играть с таким огнем, госпожа, — раздался за спиной негромкий хрипловатый голос.

Шэн подошел незаметно, как всегда. Он стоял так близко, что закрывал меня от порывов холодного ветра.

— Ты про наложницу или про Ле-Ле? — спросила я, не оборачиваясь и подставляя лицо прохладным каплям.

— Про девочку, — ответил он, и я услышала, как скрипнула кожа его перчаток, когда он скрестил руки на груди. — В ее глазах сейчас было слишком много волчьего. Такие, как она, быстро учатся кусаться. Не боитесь, что однажды она обернется против вас?

Я криво усмехнулась, смахнув каплю дождя с ресниц, и наконец повернулась к своему телохранителю. На его маске блестели водяные дорожки, делая его похожим на какого-то древнего безжалостного духа воды.

— Не обернется, Шэн, — тихо сказала я, глядя в темные прорези для глаз. — Идем в дом. Нам нужно отправить гонца к моему отцу. Пусть проверит, что на самом деле происходит на северных заставах генерала Фу. У нас слишком мало времени.

И да, я точно знала, что Ле-Ле никогда мне не навредит. Не в этой жизни. Эта девочка могла быть жестокой, как загнанный зверь. Но она никогда не была неблагодарной.

В прошлый раз именно Ван Июй спас ее из публичного дома, она стала его «любимой наложницей» в пику мне и чтобы следить за делами гарема для своего императора, получила власть и возможность мучить императрицу вовсе не просто так и не за постельные забавы с Сыном Неба.

Ван Июй ее вообще не трогал в этом смысле, девочка после довольно тяжелого опыта скитаний и продажи в бордель ненавидела мужские прикосновения. Но она была по-собачьи или, как правильно сказал Шэн, скорее по-волчьи беззаветно предана тому, кто ее спас.

Ле-Ле обладала феноменальной памятью на тех, кто сделал ей добро, а кто зло. Для первых она была готова броситься в огонь, вторых уничтожала любыми, даже самыми подлыми и жестокими методами.

В прошлой жизни, увы, эта девочка вслед за Ван Июем видела во мне предательницу и делала все, чтобы вывести меня на чистую воду. Сломать, выпытать то, что я «скрывала».

Ле-Ле была очень умна и изобретательна. Именно поэтому ее ненависть далась мне так тяжело.

Но в этой жизни все будет иначе. Я не буду спасать ее из большой беды. Я просто не дам этой беде случиться. И Ле-Ле уже сейчас это понимает.

Глава 8

Мы вернулись в наше поместье далеко после полудня, оставив маму с госпожой Фу — мама сама так захотела. Шэн ушел отдавать распоряжения своим людям, а я, наскоро переодевшись в домашнее ханьфу, направилась прямиком к отцу.

Папин кабинет выглядел, конечно, попроще и победнее, чем в столичной резиденции, но в нем так же привычно и уютно пахло санчаньской бумагой, дорогой ореховой тушью и жасминовым чаем, который он пил, когда готовился к тяжелым докладам в министерстве.

Отец сидел за низким столом, заваленным свитками, и аккуратно выводил иероглифы на длинной узкой полоске бумаги. Услышав мои шаги, он