Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

да край платья, — и от этого её присутствия становилось спокойнее. Бертран не вышел вовсе, но я знала, что он где-то рядом, за углом конюшни, и что если что — он появится прежде, чем кто-либо успеет пожалеть. Дом наш, полуразрушенный и латаный — тряпками в щелях, мхом в стыках, досками на крыше, — вдруг показался мне особенно жалким: серые стены, тёмные окна, покосившееся крыльцо. И особенно моим. Я вышла на крыльцо, выпрямилась во весь рост — тридцать семь лет, длинная, худая, в залатанном платье, с чужими руками, — и сложила руки перед собой, как складывала их Марта, и это было всё, что я могла противопоставить блеску чужого серебра.

Из кареты вылез барон. Как я потом узнала, его звали Ольгерд горт Гартанс, — высокий, плотный, с сединой в аккуратно подстриженной бороде, в добротном тёмно-синем камзоле и перчатках, которые он снял, только взойдя на ступени. Улыбался он широко, почти приветливо, но глаза у него не улыбались — они обшаривали двор, крышу, стены, колодец, служанок, лошадей, телегу, каждую вещь, каждую трещину, каждое лицо. Я видела этот взгляд раньше. Так смотрят люди, которые пришли не в гости, а оценить — стоит ли брать. Следом вышла его супруга, баронесса — сухая, прямая, в тёмном платье с высоким воротом, в маленьких тёмных перчатках, — оглядела меня с ног до головы одним долгим движением зрачков и не сказала ничего. И в этом молчании было больше оценки, чем в любых словах. А за ней — дочери.

Дочерей мне барон представил позже.

Сальма, старшая, сошла первой. Ей было, наверное, лет двадцать пять — может, чуть больше, я не умела ещё определять возраст местных женщин. Некрасивая — я говорю это без злобы, просто как факт, как отмечают цвет неба или высоту травы: тяжеловатое лицо, широкое и плоское, близко посаженные глаза, светлые и водянистые, редкие волосы, которые она прятала под капором — тёмным, простым, без единого украшения, — сутулые плечи, узкие, как у птицы, и руки, которые она держала у живота, теребя край платья. Она держалась в стороне, смотрела в землю — не в землю вообще, а под ноги, на пыль, на траву, на свои башмаки, — и присела в книксене так тихо, так незаметно, что я едва заметила это движение, а когда заметила, она уже выпрямилась и снова опустила глаза. В ней было столько покорности, столько привычки быть невидимой, что у меня защемило под рёбрами — я знала это состояние. Я жила в нём тридцать семь лет.

А вот Лисса, младшая, выпрыгнула из кареты сама, не дожидаясь руки лакея, — легко, звонко, как выпрыгивают дети, для которых мир — это игра. Лет восемнадцать, румяная, светловолосая, с ямочками на щеках и улыбкой, которую она явно берегла для зрителей, — для тех, кто смотрит, кто оценит, кто запомнит. Она огляделась — быстро, цепко, — нашла меня глазами и улыбнулась ещё шире: так, как улыбаются люди, привыкшие, что им все рады, что мир им обязан, что улыбка — это ключ, который открывает любые двери. Я улыбнулась в ответ. Ровно настолько, насколько требовала вежливость, — и ни каплей больше. Я давно научилась этой улыбке в офисе, за годы и годы: она ничего не значит, никого не пускает внутрь, но при этом всё соблюдает.

Барон поднялся на крыльцо — тяжело, уверенно, ступени под ним даже не скрипнули, — и остановился передо мной. Он был выше меня на полголовы, широкий, тёмный, и ему это явно нравилось — он смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив голову набок, как смотрят на товар: оценивая, прикидывая, решая. Вблизи я увидела, что его седина — не благородная, а какая-то жёсткая, как проволока, и что перчатки он снял не из вежливости, а потому что руки у него были ухоженные, и он это знал.

— Так вот вы какая, новая хозяйка, — сказал он. Голос у него был низкий, бархатный, привыкший к тому, что его слушают, привыкший к тишине в ответ на свои слова. — Валентина Ольтова. Наслышан, наслышан. Говорят, вы приняли этот дом в полном запустении и не побоялись остаться. Похвально. Похвально.

Он сказал «похвально» так, будто хвалил ребёнка за то, что тот доел кашу, — снисходительно, ласково, с той особой интонацией, которой взрослые отделяют себя от маленьких. Я не опустила глаз. Я смотрела прямо на него — я, в залатанном платье, с мозолями на ладонях, с чужой речью на языке, — и в этой прямоте было всё, что у меня осталось: дом, сад, мои женщины, моя земля.

— Добро пожаловать, барон, — сказала я. Голос прозвучал ровно, спокойно, и я сама удивилась этой ровности — внутри всё кипело, но снаружи я стояла прямо, как учила меня Марта, как учит земля, когда на ней стоишь. — Усадьба небогата, но крыша есть, и чай найдётся. Проходите.

Он не двинулся с места. Он обернулся — нарочно медленно, будто хозяйничая, будто уже стоя на своём крыльце, в своём дворе, — и обвёл рукой окрестности: покосившийся забор, в котором не хватало досок; дырявую крышу конюшни, сквозь которую светило небо; старую телегу с колесом на честном слове; две яблони, что росли ближе всех к дому и уже стояли обработанные, подкормленные, с тёмной, живой землёй под корнями, — и в этом жесте было столько собственнической неспешности, что мне захотелось заслонить собой сад.

— Хорошая земля, — сказал он задумчиво. — Хорошая земля, крепкий холм, вода рядом. Да, место с потенциалом. С большим потенциалом.

Он произнёс это не мне. Он произнёс это как бы в воздух — в серое небо, в пустоту, в пространство между нами, — как человек, который уже прикидывает в уме, где поставить новый дом, где разбить парк, где выкопать пруд, а где — конюшни, и в его голосе была та особая, деловая мечтательность, от которой у меня холодели пальцы. Супруга его в это время уже поднималась по ступеням — не спрашивая разрешения, просто поднималась, — и заглядывала в приоткрытую дверь, оценивая прихожую: тёмные стены, земляной пол, узкое окно, запах дыма и сырости. Она не морщилась — она запоминала. Лисса, стоя внизу, разглядывала наш сад с любопытством, которое мне не понравилось, — так смотрят на чужое, которое скоро станет своим, так примеряют платье, которое ещё не куплено, но уже нравится. А Сальма так и осталась у кареты, опустив глаза, — тёмная, сутулая, неподвижная, как тень, —