Прости, Мария - Аманта Сантос

Перед отъездом в Мехико все зашли попрощаться с доном Густаво. Желали ему скорейшего выздоровления и возвращения домой. В его глазах стояли слезы. Как он их любит! Он очень надеялся, что увидит их.

Донья Флоренсия осталась с ним. Как она могла оставить его? Если что, она и последние минуты будет с ним, но, конечно же, она старалась не думать о плохом. И хотя ей было очень тяжело видеть любимого человека в таком состоянии, приходя к дону Густаво, она была неизменно подтянута, весела и бодра. А дон Густаво все отлично видел и понимал: и затаенную усталость, и боль, и страх в глазах, которые она мужественно прятала от него, морщинки около глаз и темные круги под глазами. Но он мог только взглядом выразить ей свою любовь, признательность за всю ее заботу. Она рассказывала ему новости из Мехико, она постоянно звонила Марии, расспрашивала ее, как и них идут дела, а Мария, в свою очередь, интересовалась, как состояние дона Густаво. Она звонила и Альберто с Сильвией, которые тоже очень переживали за дона Густаво и передавали ему наилучшие пожелания. А он выслушивал донью Флоренсию с радостью и интересом.

Постепенно к дону Густаво возвращалась способность говорить и двигаться. Сначала с трудом, потом все лучше и лучше, он смог, наконец, разговаривать с Флоренсией. Потихоньку начали действовать руки. Донья Флоренсия, совершенно счастливая, что он идет на поправку, приносила ему книги и по-прежнему старалась порадовать его чем-нибудь. Особенно хорошей новостью.

ГЛАВА 7

Салина-Крус не был курортом для отдыхающих. В основном сюда приезжали действительно больные люди — многопрофильный центр святого Августина славился на всю страну. Сам же городок был достаточно небольшим, и большинство его жителей занималось именно обслуживанием больных людей, приезжающих сюда со всех концов Мексики. Именно сюда и приехала Тиэко в надежде разобраться в своем прошлом и прошлом матери. Ей казалось, что теперь она поняла, почему мать оставила ее. По каким-то причинам и Лорена дель Вильяр, и сама Тиэко, как ее дочь, вызывали ненависть материнской семьи. Реакция дона Густаво была для нее ужасным открытием, ведь он, оказывается, ненавидел ее, даже не зная... За что... Но она узнает, узнает сама.

Доктор поддержал перед опекунами желание девушки уехать в Мексику. Его слишком беспокоила та апатия и безразличие ко всему, которые он наблюдал у своей пациентки после смерти отца. Шок от пережитого в отеле не лишил ее сил, а скорее наоборот. Но она не желала ни с кем обсуждать происшедшее, и он не сказал о том, что дон Густаво не вернулся вместе с родными в Мексику, а остался в одной из лучших клиник Токио, где врачи боролись за его жизнь и рассудок. Нет, считал доктор, ей совсем не надо это знать. Пусть летит, пусть сама выясняет историю своего рождения. Это уже было действием, выводящим к жизни. Он знал, что какой бы ни была правда, Тиэко достаточно сильна, чтобы справиться с ней. Не справиться сейчас она могла лишь с потерей отца, и он еще несколько дней назад боялся, что депрессия приведет ее к попытке покончить с собой. Но сейчас этот страх прошел. Она захотела чего-то, неважно чего — это само уже было отлично. Она начала действовать, пусть по-детски несколько неразумно и беспомощно — сама рванулась в Мексику, — это было еще лучше, и он не только не собирался ее останавливать, но даже наоборот, всячески рекомендовал опекунскому совету не вмешиваться. «Действие нужно ей больше лекарств, а ничего необратимого она не сделает».

И вот теперь он, секретари, телохранители, личная прислуга занимали этаж в одном из небольших, но достаточно комфортабельных отелей Салина-Круса. Все они, кроме сопровождавшего ее в данный момент телохранителя, маялись от жары и безделья. Испанский язык был неизвестен большинству, и поэтому занятий было немного. Девушку здесь никто не знал, и даже охрана ослабила бдительность.

А сама Тиэко в сопровождении незаметного молодого человека, не обращая внимания на изнуряющий зной и раскаленный воздух, быстро шла по узким улицам города. Везде было пусто — это были часы сиесты, когда только иностранцы и могли проявлять какую-то деловую активность. Иностранцы и сотрудники медицинского центра, где больные люди страдают независимо от времени года и дня.

К девушке, разыскивающей мать, отнеслись доброжелательно и попросили ее немного подождать. Сестра Селиста — как значилось на ее значке — направилась в архив, чтобы по номеру метрики и дате рождения попытаться что-нибудь разузнать о сеньоре Лорене дель Вильяр. Тиэко не видела, как услышав это имя, замер в двух шагах от них человек с лицом, полностью скрытом бинтами. Девушка уселась в кресло — ждать.

Ее телохранитель устроился тоже неподалеку, делая вид, что читает газету и кого-то ждет. Забинтованный же человек, окаменев, стоял, не сводя глаз с девушки.

Не спала бы Мария спокойно в своем особняке, если бы знала, что обгоревший труп, опознанный в полиции как труп Артуро д’Анхиле, был на самом деле не его трупом. Это был несчастный ночной сторож, доверчиво открывший дверь на притворные крики Лорены. Безмерная боль от ожогов заставила Артуро очнуться в ту страшную ночь. Позже он никак не мог вспомнить все случившееся тогда.

Какая сила помогла ему тогда? Неизвестно, но он смог не только выбраться из огня, но и замести следы, сунув в огонь потерявшего сознание сторожа и бросив в траву все свои документы. Потом, лежа в придорожной канаве, он затуманенными глазами смотрел на подлетавшие пожарные, полицейские и медицинские машины. Но перед его внутренним взором стояло лишь одно лицо. Нет, это было вовсе не лицо Лорены дель Вильяр, бросившей его умирать в этом адском пламени. Это было лицо Марии Лопес, которая и была истинной виновницей всех его бед. И молча корчась в мокрой грязи, он поклялся, что отплатит ей за все, что пережил, той же монетой.

И вот теперь он стоял в прохладном вестибюле главного здания медицинского центра святого Августина и внимательно разглядывал эту необычную девушку, назвавшуюся дочерью его былой подруги. В его хитроумном преступном мозгу уже начал зарождаться поразительный план мести.

Дочь Лорены, ничего не знающая, но желающая узнать о своей матери... Впрочем, подождем, сейчас