Острые предметы - Юлия Устинова

Она всегда ко мне хорошо относилась, искренне и доброжелательно, а я ревизии сколько раз помогала ей сводить, но в силу субординации и того, что она старше, мне было неловко с ней сближаться.

— Да… меня просто дома ждут.

— Да знаю, кто там тебя ждет. Высокий такой… Хоро-ош, — дает понять, что оценила моего избранника. — Часто его видим с Мишей.

— Ну да, они... отлично ладят… — пожимаю плечами, стараясь игнорировать Настино молчаливое присутствие.

— Ну-ка, ну-ка… — Наташа тоже замечает колечко. — Это то, что я думаю, да? — любопытничает.

— Да, Наташ, — я киваю, подтверждая ее догадку.

А что мне надо было ей сказать?

Что мы с Сашей поругались? Что я его практически выгнала из дома? Что теперь вообще не понятно — вместе мы или нет? То, что он будет присутствовать в жизни Миши — железно. Он сам говорил. А вот в моей…

— Поздравляю! — Наташа же принимает мой ответ за чистую монету. — Когда свадьба?

— Скоро, — уклончиво отвечаю и съезжаю с темы: — Извини, пожалуйста, мне надо бежать.

Тут и покупатели к кассе прибывают. И Наташа говорит мне напоследок:

— Жень, ты заходи! Тебе всегда рада!

Я покидаю свое прошлое место работы в приподнятом настроении, но пока до дома иду, безнадежно сама себе его порчу.

Прокручиваю и нашу вчерашнюю с Сашей ссору, и перепалку с Настей, и снова думаю о том, что нужно что-то решать с жильем. Больше двух месяцев уже прошло с тех пор, как мама заявила свои права на квартиру. А еще переживаю из-за визита участкового.

Ну почему все снова так? Почему мне нельзя просто жить — тихо, спокойно?

Почему, стоит только расслабиться и почувствовать себя счастливой, как обязательно случается какая-нибудь неприятность?

К моменту, когда я домой захожу, успеваю так себя накрутить, что с порога начинаю плакать. В таком виде — с опухшим носом, покусанными губами и размазанной под глазами тушью и встречаю Сашу с Мишей.

Ключи он вчера оставил, поэтому приходится самой открывать.

— Привет… — Саша растерянно смотрит на меня.

— Заходите, — шмыгнув носом, прячусь от всех в ванной, чтобы умыться и высморкаться.

Когда выхожу, Миша уже раздет, и они с Сашей ведут пса мыть лапы.

Посторонившись, я прислоняюсь спиной к стене и гнусавым голосом замечаю:

— А чего это он прихрамывает?

Обращаю внимание, что собака лапу переднюю как-то странно поджимает.

— Да на улице нормально, вроде, бегал, — удивляется Саша. — А-а… — на дверь входную оглядывается. — Он же сейчас тут пискнул… — Опустившись перед лайкой на корточки, Саша командует: — Сидеть. — Пес опускается на задние, а правую переднюю так и держит согнутой, будто лапу дает. — Тихо… Тихо-тихо… — Саша аккуратно пробует разогнуть его конечность. — Дай посмотрю… — Пес громко взвизгивает от Сашиных манипуляций. — Ни хрена, смотри, — оглянувшись, Саша что-то мне показывает.

Отсюда плохо видно. Я приближаюсь и вижу, что Саша держит швейную иглу — почерневшую и сломанную.

— Бедненький, — жалеючи смотрю на лайку.

Пока Саша моет собаке лапы, направляюсь к двери. Игла сломана, и вполне вероятно, что где-то валяется вторая половина.

Но у нашего порога ничего нет. Я тщательно осматриваю площадку и задеваю взглядом дверь Сашиной квартиры. Сбоку от нее в лучах осеннего солнца, проникающих сквозь подъездное окно, что-то поблескивает.

Подойдя ближе, понимаю, что это тоже игла — сломанная и воткнутая в дверной косяк соседей, с черным острием, будто его над огнем держали.

Откуда она здесь?

Я тянусь, чтобы убрать, но меня словно что-то останавливает. Я не хочу трогать ее руками. Вот просто не хочу.

Вернувшись в квартиру, отрываю кусочек газеты и им вытаскиваю иголку.

Что с ней делать? Не бросишь же в подъезде.

Смываю обе иголки в унитаз, тщательно мою руки и прохожу на кухню.

Мне не по себе. Я что-то слышала об этом. Знак нехороший. Но подспудное чувство тревоги сразу же отходит на дальний план, когда я слышу Сашины неторопливые шаги.

Я не оглядываюсь, но чувствую, что он приближается, и знаю, для чего.

— Из-за меня плакала?

Саша обнимает меня под грудью, прижимает спиной к себе, и мое бедное сердце делает сальто.

— Нет, блин, из-за Пушкина, — взволнованно вздыхаю.

Обняв меня теснее, Саша наклоняется и утыкается лицом мне в шею, куда крепко-крепко целует, а еще в макушку.

— Прости меня, Женьк. Пожалуйста, хорошая моя. Наговорил херни. Сам всю ночь не спал.

Я развожу его руки и встаю к нему лицом. Саша и правда выглядит уставшим, но у него так щемяще блестят глаза. И я ловлю себя на том, что очень соскучилась по нему: по его рукам, по его взгляду, по его голосу, по его телу. Мои чувства к Саше после вчерашнего лишь новыми красками заиграли и только усилились.

Я безумно его люблю.

— Почему вчера не пришел? — порывисто висну на его шее и вдыхаю родной запах.

Саша с нежной силой смыкает вокруг меня руки.

— Вчера мы оба были психованные. Боялся, сделаю хуже, — шумно дышит мне в волосы и усмехается. — И думал, не пустишь.

— Саш, ты такой умный, но ты такой дурак, — задираю к нему голову.

— Знаю, Жень. Прости, — он наклоняется, чмокает в губы, и мы плавно сталкиваемся лбами. — Не хочу с тобой ругаться. Мне никак без вас.

— А нам без тебя. Ты нам живой и здоровый нужен… и желательно на свободе.

— Всё будет в порядке. Потерпи немного. Ну как-то надо из этого выбраться.

Отстранившись, хмуро смотрю на него.

— Ты что, опять поедешь? — делаю вывод, что он не намерен прекращать эти свои престижные драки.

— Да пойми ты, Женя, что это единственное, в чем я хорош, в чем я силен, в чем я уверен, в чем я, скажем так, компетентен. Я правда знаю, что делаю. И там реально могу заработать.

— Это же опасно!

— Да где не опасно? Вот отец твой на заводе, вроде, работал. И что? Там было не опасно? — напоминает, что мой папа получил смертельные ожоги во время аварийной ситуации в цехе на предприятии.

Но то был несчастный случай или чья-то преступная халатность — без понятия. Саша же осознанно идет на риск.

И он себя недооценивает. Я точно знаю, что он может быть хорош, силен и компетентен в чем угодно. Саша просто этого не понимает. Только пока ему бесполезно что-то доказывать. И он в другом нуждается — не в нравоучениях, а в поддержке, хотя ни за что и не признается в этом.

— А там могут… сильно покалечить? У… бить? — озвучиваю свои самые большие страхи.

— Да нет. Поверь,