Нелюбушка - Даниэль Брэйн

Шольц, живой и здоровый, застал меня с набитым ртом и выпученными глазами. Я неловко замахала руками, заглянула в чайник – пусто, сунула чашку под кран самовара, кое-как проглотила застрявший в горле пирог. На столе почти ничего не осталось, а голод никуда не ушел, и смотрела я на урядника так плотоядно, словно намеревалась его разделать на холодец.

– Господина Лукищева я отправил обратно в имение, – отрапортовал он и почесал висок. Стычка с Лукищевым придала Шольцу бодрости, и хотя его слегка помяли, напоминал он теперь не сельского расхлябанного урядника, а бравого столичного полисмена. – Сам разберется, его оно или уже не его… А Надежда Платоновна где?

Долг платежом красен. А Шольц молодец, не теряет напрасно времени, и ведь он давал шанс нам обеим – и мне, и моей сестре.

– Я послала ее поторопить баб. Она сию секунду придет.

В дом вломилась взбудораженная Ефимия, таща за собой Наталью и двух баб, маленькое пространство стало очень женским, пугающим непосвященных, и Шольца сдуло как ветром. Мартына Лукича услали готовить баньку, дед Семен рубил дрова во дворе. Бабы носились как ужаленные, таскали меня из комнату в комнату, переодевали, расчесывали мне волосы, заваривали отвратительные на запах и вкус травы – я, улучив момент, выливала их в цветочный горшок: нетрадиционной медицине я не доверяла еще сильнее, чем местному лекарю. Один раз отвертеться не удалось, Ефимия чуть не силой влила в меня какое-то варево, и я вырубилась под одобрительное: «Вот и хорошо, барыня, поспи, матушка, а после и в баньку пойдем». Я, еле ворочая языком, пригрозила, что выпорю, когда очнусь, но Ефимия только хихикала. Обе мы знали, что когда я проснусь, мне будет не до расправы.

Официально я получила статус роженицы ближе к рассвету, когда открыла глаза и увидела прямо перед собой расстроенную Феклу.

– Велите, барыня, что напечь по-скорому, – надув губы, заворчала она. – А то Степка, охальник, последнее сожрал, вот совести нету!

– Ты голодная? – спросила я. Голова была ясная, тело тянуло, но – удивительно! – я знала, как и что должно происходить, и хотя схватки усиливались, до потугов мне еще ждать и ждать. – Там гусочка была, Ефимию спроси.

– Да что твоя гусочка? – заскрежетала Фекла. – Я вот леденчик припасла…

Леденец брезгливо выкинул прибывший доктор, а следом вылетела и Фекла, изрыгая проклятия. Как акушер Петр Ильич был много лучше, чем как хирург и терапевт. Он подробно расспросил, как я себя чувствую, как часты схватки, отчего я спала – Ефимия при этих словах испуганно ахнула и попыталась улизнуть, но доктор перехватил ее и подверг допросу. Травы он не то чтобы всецело одобрил, но Ефимию и Наталью оставил, прочих баб прогнал, как и деда Семена, который без малейшего стыда притулился в уголке и приготовился наблюдать.

В натопленной баньке доктор гонял баб, заставляя их то открывать окна, то закрывать, то менять простыни, то давать мне пить. Без сюртука, в одной белоснежной рубахе в пятнах пота, весь в заботах, немного крикливый, он был абсолютно уверен в том, что делает, а еще я рассмотрела – да он же совсем мальчишка, наверное, приехал сюда сразу после курса! И мне бы покраснеть, в таком-то я виде, но я лишь дернула доктора за рукав, чтобы не отвлекался на баб, постоянно заглядывающих в двери.

Магия Насти работала, боли были не сильные – Любовь трудно носила, зато рожала как кошка. Совершенно точно мне досталась память ее рожавшего тела, и когда начались потуги, я даже рявкнула на Петра Ильича, чтобы не лез под руку и не мешал. Бабы кудахтали на лавках, я глянула, увидела рядом с ними деда Семена и заорала, Ефимия заполошно подскочила, завизжала Наталья, и дед выбежал из баньки, обронив треух. Я хохотала, доктор ругался, в приоткрытую дверь залетала метель.

Голубое сияние заполнило все вокруг, окутало мягким теплом, доктор все чаще совался под простыню – бабы вопили ужасно, – Наталья утирала мне пот со лба. Стерлись лица и голоса, пропали чужие прикосновения, я ощущала, как тянутся минута за минутой, потуга за потугой, и за пределами своего сверкающего кокона я услышала наконец самый прекрасный звук.

Мой сын возвещал, что пришел в этот мир и обязательно будет счастливым.

Ефимия положила мне на живот завернутого в чистую простыночку малыша, размяла и подсунула ему мою набухшую грудь. Сын подумал и зачмокал, я коснулась его спинки кончиками пальцев. Какой он маленький, боже мой, и уже такой сильный – Толенька так схватил меня за грудь крошечной ручкой, что я вскрикнула.

– Добро, добро! – закричала обрадованная Ефимия. – Дохтурь, а глянь, как барчонок хватается! Значит, здоровенький уродился. Ну, теперь-то дело за барыней!

Под утро меня принесли домой, сонная Аннушка вскочила с кровати и кинулась к корзиночке, не дыша, заглянула под покрывальце. Я поманила дочь к себе, прикрыла одеялом и обняла, а Ефимия, ловко переложив малыша в колыбельку, устроилась бдить на скамеечке.

Анна оказалась невероятно заботливой сестрой. Она не отходила от братика, качала колыбельку, под руководством Ефимии училась пеленать и ревностно следила за кормлением. Петр Ильич навещал нас почти каждый день, не забывая получить за визит плату, и находил, что мой сын в прекрасном состоянии, а я иду на поправку очень быстро и мне уже можно вставать.

Стояла терпкая зима, снег завалил окна домика, и солнце сверкало на гранях миллионов снежинок. Пахло теплой печью и молоком, потрескивали дрова, прибегали с улицы румяные от мороза мужики и бабы, Катерина пекла пироги и по обыкновению на кого-то ругалась. Степка осторожно заглянул в кухню – не погонят ли, тщательно отряхнулся, снял шапку и полушубок, под ехидным взглядом кота со вздохом расстался с валенками.

Я приложила палец к губам – мол, тише, но Степка заговорил, и мне было самой впору не заорать.

– Давеча, барыня, коляску отшельница в Лукищево-Нижнее привезла, – рассказывал Степан, изображая в лицах всех персонажей, спасибо, что не коня. – Господин Кукушкин ей – мол, старица, куда барина дела, а она – знать не знаю, ведать не ведаю, а только барышня соколинская на телеге сей была, и ноне и навеки она в скиту, нечестивый.

Наденька обошла и меня, и Шольца. Я послала ее за бабами и более не видала, была убеждена, что она нашла пристанище в чьей-то избе и не показывается на глаза, чтобы я не припахала ее к уходу за новорожденным.

– Так это было как