Нелюбушка - Даниэль Брэйн

раз третьего дня. А барина, господина Лукищева, сегодня Макарка да Орест лукищевские сыскали в сугробе. Одни ноги торчат, и окоченел весь, значит. Как есть… – Степка прервался, погрыз большой палец, повздыхал, покусал губы, но сомнения предпочел оставить при себе. – То дорога от станции до скита, а Лукищево-то си-и-ильно в стороне будет…

Одним махом семерых не семерых, но даже если Петр Ильич прав и отец умер от пневмонии, а Убей-Муха погиб по чистой случайности – черт возьми, отец ошибался, Любовь не годилась Надежде в подметки, и я пасовала перед ней. И все бы у Наденьки получилось, если бы мать однажды не вышибла дух из строптивой старшей дочери.

Правосудие нерасторопно, но Шольц в выигрыше и так, его расследование оценят по достоинству, возможно, он поймет, что стоит завязывать потакать барским придурям. Неглупый мужик, и мне не хотелось бы увидеть его под жандармским конвоем.

Севастьянов меня не навещал, если не считать того, что утром и вечером он справлялся о моем здравии. Сейчас он дождался, пока Степка уйдет, а тот долго возился, не веря, что валенки не пострадали. Ефимия внесла горячие пироги, Севастьянов застыл в дверях, я с бесшабашной улыбкой его пригласила, уверенная, что он принес мне тоже какую-то скверную весть.

– Надежда Платоновна теперь отшельница в скиту, – сказала я, прощупывая почву. – Вы знали?

– Молва языкаста, – согласился Севастьянов и сел.

Было ли то насилие, доктор, давая заключение, не знал о привычках князя. Не изобрела ли Надежда себе прикрытие, если вдруг кто-то узнает, проговорится, докажет? Бегством она подтвердила вину, косвенно, только в моих глазах и, может, еще и Шольца. Наделать бы из Наденьки гвозди, меня окружают женщины, чьи помыслы от чистых далеки, поступки подлы и откровенно преступны, но, черт, эти женщины великолепны.

– Как вы назвали сына, Любовь Платоновна?

Меня проклянут те, кому придется звать его по имени-отчеству. Я не вернусь к его отцу, когда он выйдет из острога, но я не стану отнимать ни у отца, ни у сына то, на что они имеют полное право. Севастьянов задал невинный вопрос, а меня накрыло запоздалым осознанием, в какое уязвимое положение я его поставила и своей просьбой, и проживанием в этом доме.

– Анатолий, – просипела я, горло начало драть как наждачкой, я протянула руку к чашке, но не смогла пить. – Никто не сочтет вас, Иван Иванович, к его рождению причастным, я приехала в Соколино, будучи в тяжести. И ваша жена…

– Она умерла от чахотки шестнадцать лет назад, – перебил Севастьянов, и я окончательно онемела. – Столько лет вдовства дают мне право сделать вам предложение.

От Севастьянова нет причины ждать гитанский хор, кольцо с камнем в полкулака и охапку цветов среди зимы. Принеси он корзину подснежников, я отказала бы без раздумий, романтик хорош, но не когда предлагаешь ему пуд соли, а соль доведется есть не раз.

– Чтобы жениться на мне, нужно быть очень смелым, – заметила я, и дышать стало легче.

Смелым, глупым или благородным, так унижать дозволено королям, шутам и великодушной добродетели. Аркашка укорял меня, что я все знала – в его упреках был резон, и кем бы ни был Всеволод – игроком, лицемером, банальным вором, я, наверное, только с ним понимала, что я – Любовь.

Севастьянову это предстоит доказать. Не деньгами, не тем, что он уступил мне дом, снисходительно катался со мной к Лукищеву и по моей просьбе скупал крестьян. Он ведь ничем не рисковал.

Брак с Всеволодом был плевком в лицо обществу, брак с Лукищевым стал бы немалой аферой, брак с Севастьяновым призван меня облагодетельствовать. Жених богат и ничем не запятнан, у меня вошь на аркане и двое внебрачных детей, но индульгенции покупаются, вопрос в деньгах. Блажь – деяние добронравное, как милостыня, и бросовое, как обноски с барского плеча.

Да, я люблю Севастьянова, но любит ли он меня так, как я того смею хотеть.

– Дайте мне срок, Иван Иванович, – негромко попросила я, допуская, что после этих слов он укажет мне на дверь, и я пойду с двумя детьми и четырьмя крестьянами, и деньгами… но это лучше, чем с одним ребенком пробираться в чужой курятник по ночам. – Сейчас я целиком принадлежу моему сыну. Его зовут Анатолий… Всеволодович.

Никита Седов прислал в подарок шубу. Он получил завещание, обещал исполнить все в точности, на имя моего сына он положил в банк сто тысяч, которыми я имела право распорядиться на благо своих детей. И, чтобы я не приставала с вопросами, приписал, что возвращает сим образом долг моему отцу – я отчего-то считала, что долг не денежный.

В гостиной шел урок Аннушки – я наняла ей учителя, бедный парень, что не вытерпишь, потому что тебе платят! Анна училась с удовольствием, но громко, славно, что сын всегда крепко спал. Я вернулась к работе и писала господину ван Йику, который с семьей занимал одну из починенных изб в Соколино, что сделать до весны. Кто-то пришел – открылась дверь, но я переняла у Севастьянова привычку не отвлекаться.

– Ан, де, труа! – кричала Анна, повторяя за учителем. Хорошо, что никто не додумался подарить ей попугая, я бы рехнулась. – Катр, сенк, сис!

– У нее прекрасное произношение, Любушка, – услышала я и, окаменев, подняла голову. Манера сначала впускать, потом смотреть подвела, и я рассматривала шубу Софьи, дожила, скоро начну щупать чужие платья. – Я без приглашения, простите, но я спешу, а дело неотложное.

У княгини Убей-Муха ко мне могло быть лишь одно неотложное дело. У вдовы Убей-Муха, напомнила я себе. Она ненавидела мужа, но любила – так бывает, и она, вероятно, пришла мне мстить.

– Наслышана, Любушка, о многом, – Софья прошла, села, и пахло от нее свежим снегом, и холод пронизывал меня до костей. – Признаю, я была резка и несправедлива, но кто меня за то осудит?

В самом деле, милая, кто?

Софья похорошела, набрала вес, но выглядела довольной. Серость ее то ли исчезла, то ли зима дарила княгине яркие краски, румянила щеки, щипала нос, бросала льдинки в глаза, и взгляд сверкал, а тонкие губы были алыми. Так красит внезапное вдовство – тогда она должна быть Наденьке благодарной, если, конечно, хоть кто-то узнал о связи моей сестры и смерти князя, кто-то, кроме меня.

– Я продаю имение за триста тысяч, Любушка, – с неземной улыбкой известила Софья. – То, что Лукищево-Поречное, а Лукищево-Нижнее отдам за двадцать тысяч.

Тебе же нравилась сельская жизнь, что изменилось, ты кайфовала от романов, картин и