Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

сиденья. Бывший муж обвел зал затравленным, бессмысленным взглядом. Он был раздавлен. Уничтожен собственным же оружием. Его последний актив — слепая, потребительская преданность дочери, на которую он делал главную ставку, — оказался фикцией. Банкротство было абсолютным и безоговорочным.

Судья, с брезгливым выражением лица поправив мантию, повернулась к трибуне. — Суд благодарит вас, Василиса Аркадьевна. Ваши показания предельно ясны. Вы можете быть свободны и покинуть зал.

Маргарита Эдуардовна, сидящая рядом со мной, с легкой, удовлетворенной полуулыбкой закрыла свою пухлую папку с документами. Наш юридический процесс был завершен. Дело было фактически выиграно, разорвано в клочья, и для этого нам даже не пришлось напрягаться. Истец собственноручно затянул петлю на шее своего иска.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения, — объявила судья, поднимаясь со своего места. Все присутствующие встали. Секретарь открыла дверь, выпуская судью из зала.

Испытание закончилось. Василиса отошла от трибуны. Она двигалась к выходу, направляясь к тяжелым дверям. Ее путь пролегал мимо нашего стола. В дешевых мыльных операх в этот момент звучит трогательная музыка, дочь бросается матери на шею, они обнимаются и плачут, прощая друг другу все обиды. Но мы не находились в мыльной опере. Мы находились в реальности, где сентиментальность уступила место производственной этике.

Василиса поравнялась с моим столом. Она не остановилась, не потянулась обниматься — это нарушило бы наш новый, суровый рабочий кодекс. Она лишь на секунду замедлила шаг. Повернула голову и встретилась со мной взглядом. В ее глазах не было извинений. В них читалась усталость человека, отработавшего тяжелую смену, и твердость работника, знающего, что он выполнил свою норму без брака. Она сделала едва заметный, твердый кивок. Жест равного партнера, подтверждающего, что задача выполнена согласно спецификации.

Я смотрела на нее, чувствуя, как внутри меня разливается глубокое, спокойное тепло. Я ответила ей точно таким же коротким, сдержанным кивком. Принято.

Василиса вышла из зала, и тяжелая дверь закрылась за ней, отсекая шум коридора. Я осталась стоять у стола, убирая свою дерматиновую тетрадь обратно в сумку. Судебное заседание еще не было закрыто официально, приговор не был зачитан, но я уже подводила свой главный итог.

Двадцать лет я пыталась вырастить удобную, огражденную от любых сквозняков и трудностей девочку, помещая ее в тепличные условия. В результате я производила на свет брак — хрупкий материал, не способный держать даже минимальную жизненную нагрузку, ломающийся от любого дискомфорта. Но стоило мне лишить этот материал тепличного комфорта, поместить его в жесткие, бескомпромиссные условия реального цеха, заставить стоять на ногах и отвечать за свои ошибки, как под давлением пресса он выковал из себя настоящий стальной стержень.

Суд еще не огласил свой вердикт по разделу имущества и алиментам. Но я уже получила свои самые главные дивиденды, которые не измерить никакими банковскими счетами. Я потеряла удобного, инфантильного ребенка. Но я приобрела человека, которого наконец-то могу уважать.

Глава 39. Банкротство (Аркадий)

от лица Аркадия

— Мое время, проведенное в ожидании возвращения судьи из совещательной комнаты, не тарифицируется, Аркадий Петрович. Но за само присутствие на оглашении резолютивной части придется доплатить. Согласно седьмому пункту нашего договора. Надеюсь, вы это понимаете.

Эдуард Валерьевич произнес это скучающим шепотом, не отрывая взгляда от экрана своего смартфона. Он сидел рядом со мной на жесткой деревянной скамье в коридоре суда и сноровисто листал ленту новостей. Его массивный кожаный портфель уже был застегнут на все замки. Весь его вид буквально кричал о том, что ловить здесь больше нечего и он мысленно уже находится на следующем заседании.

Меня передернуло от этой неприкрытой, циничной меркантильности. Я попытался ослабить воротник старого серого свитера. Этот вытянутый акриловый кошмар я надел специально. Идея казалась гениальной: предстать перед судом не успешным менеджером, а изможденным, раздавленным бытом и болезнью человеком. Чтобы судья посмотрела на меня и сразу поняла, до какого состояния может довести мужчину эгоистичная, расчетливая жена. Но сейчас, в душном, пропахшем пылью и старой мастикой коридоре, дешевая синтетика невыносимо колола шею, заставляя меня потеть и чесаться.

Я нервно закинул ногу на ногу. Всё будет нормально. Не может не быть. Да, Зоя притащила эту свою параноидальную тетрадь с чеками. Да, Василиса устроила подлый спектакль — очевидно же, что мать ее просто перекупила, пообещала долю в своем новом «бизнесе», вот девчонка и продала родного отца. Но судья — женщина. Причем моего возраста. Она-то должна понимать, что мужчина — существо тонкой душевной организации. Мужчине нужен сброс напряжения. Ну потратил я немного на отдых, ну увлекся. Это не повод оставлять инвалида, пережившего гипертонический криз, без средств к существованию! Я же работал. Я был руководителем направления. Я статус обеспечивал.

Дверь зала заседаний приоткрылась. Выглянула секретарь — худенькая девушка с равнодушным, ничего не выражающим лицом. — Стороны, пройдите в зал. Оглашается решение.

Эдуард Валерьевич тяжело вздохнул, сунул телефон в карман и поднялся. Я пошел за ним, чувствуя, как предательски дрожат колени. Мы заняли свои места. Напротив, за столом ответчика, уже сидели они. Зоя, прямая, как струна, в своем безупречном темно-синем пиджаке. Ее акула-адвокат, методично раскладывающая ручки. И этот… строитель. Он сидел позади них, на зрительской скамье, и смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько кубометров бетона понадобится, чтобы залить меня в фундамент. От одного его взгляда мне становилось физически некомфортно.

— Прошу всех встать, — скомандовала секретарь.

Судья вошла стремительно. Она не стала смотреть ни на меня, ни на Зою. Она просто встала за своим высоким столом, открыла тонкую папку и начала читать. Монотонно, на одной ноте, со скоростью пулеметной очереди, проглатывая окончания слов. В этой бюрократической скороговорке не было ни капли театрального пафоса, которого так жаждала моя душа. Это был просто сухой, технический регламент.

Я вслушивался, пытаясь вычленить главное сквозь юридический новояз. — …рассмотрев в открытом судебном заседании исковое заявление Васюкова А.П. к Мышкиной З.П. о разделе совместно нажитого имущества и взыскании алиментов… суд решил…

Я затаил дыхание. Акриловый воротник впился в кадык.

— В удовлетворении исковых требований Васюкова Аркадия Петровича о взыскании с ответчицы алиментов на содержание нетрудоспособного супруга — отказать в полном объеме.

Слова ударили меня, как тупым предметом по затылку. Отказать? В полном объеме? Но как же справки? Как же мой криз? Судья даже не сделала паузы. Она продолжала строчить текстом. — …суд не находит оснований для признания истца нуждающимся и нетрудоспособным. Представленные медицинские документы не подтверждают стойкую утрату трудоспособности, а факт злоупотребления правом со стороны истца суд