Жестокий развод - Диана Рымарь

Одежда так и летит в стороны, как и искры от соприкосновения наших губ, рук, тел…

Я уже и забыла, как это сладко, когда Даниэль берет меня. Как это безумно приятно чувствовать его движения в себе, отдаваться ему без оглядки.

У нас так давно этого не было, что оба взрываемся почти мгновенно, в то же время в ванную не идем. Снова ласкаемся, и все повторяется…

Мы наконец дорвались друг до друга, и остальной мир больше не имеет никакого значения.

Я хочу всю ночь чувствовать его губы на своих губах, его руки на моей талии, груди, бедрах. Он ласкает меня нежно, в то же время очень настойчиво. Выгибаюсь в его руках, стону от удовольствия и хочу еще, еще…

Время останавливается для нас. Кажется, проходит лишь миг, а мы уже сидим, запыхавшиеся и голые, на кухонном полу, устланном нашей одеждой и нижним бельем.

Снова друг к другу тянемся, потому что невозможно противиться соблазну.

И дальше бы ласкались, но…

Видеоняня хнычет голосом Дана-младшего, напоминая, что мы не только счастливые жених с невестой, но и родители.

Глава 55. Дом для семьи

Катя

Ощущение того, что я снова дома, пришло ко мне практически сразу после того, как я въехала обратно к Даниэлю и Дану-младшему.

Мы долго целовались с Даниэлем на пороге, потом во всех комнатах. Заново их обновили…

Да, да, мы ровно настолько развратные, и даже больше, чем можно представить.

К слову, теперь нам приходится развратничать исключительно ночью, потому что днем в доме на постоянной основе живет няня.

Однако, когда эйфория первой пары дней прошла, я обнаружила пренеприятнейшую вещь.

Дом запустили!

Домработница, которую нанял Даниэль, оказалась никуда не годна.

Так что последние дни только тем и занимаюсь, что объясняю домработнице, чего от нее хочу, заодно самолично шлифую каждую комнату. Заглядываю в каждый угол, под каждый диван, в каждый шкаф. Дом-то большой.

Честно сказать, раньше я даже не представляла, как это тяжело — заниматься содержанием такого дома, совмещая это с беременностью, материнством и работой.

Даниэль, конечно, предложил:

— Иди в декретный отпуск, дорогая! А если начальник твоего отдела что-нибудь по этому поводу скажет, так я ему вяколку прикручу… Возьмем на твое место постоянного человека, вернешься когда захочешь. Или если не захочешь, то и не надо.

И вот это его «Возьмем на твое место постоянного человека» напрочь лишило меня желания уходить в декрет.

Во-первых, у меня проекты.

Во-вторых, я пока морально не готова полностью осесть дома.

В-третьих… Мне попросту нравится ездить с Даниэлем на работу, ходить на обеды и все такое. Одно дело — ждать его дома, другое — быть всегда рядом, делить заботы, обсуждать сделки. В этом есть особый кайф.

Мы еще не налюбились, еще не намиловались, не наговорились.

И что-то мне подсказывает, что это вряд ли случится.

Но самое прекрасное в любой рабочей неделе — это, конечно же, выходные. В воскресенье нам никуда не надо, и можно спокойно отдыхать всей семьей.

Кухня оказалась последней комнатой, которую я привела в порядок, расставила тут все по своим местам, как во то время, когда я тут жила.

И вот сегодняшним утром я кружусь здесь как балерина — между плитой и столом и обратно…

Готовлю моему мужчине блинчики с ветчиной и уже предвкушаю, как принесу ему завтрак в постель. Он же мне вчера носил! Вкусно было… и приятно.

Снимаю очередной блинчик с огня.

Чувствую, как кухня пропахла жареным, даже несмотря на супермощную вытяжку. Тянусь к окну, открываю.

Неожиданно слышу стук в дверь.

В нашем доме две двери, одна парадная, а вторая располагается как раз возле кухни, ведет во внутренний двор. Так вот, стучат как раз во вторую.

Спешу посмотреть, кто там…

На пороге стоит Анаит Гамлетовна собственной персоной, моя драгоценная свекровь.

На плече сумка, в руках упаковка с тортом, в глазах мольба.

Открываю, понятное дело, это ведь мать моего Даниэля.

Анаит Гамлетовна заискивающе мне улыбается. Я даже не знала, что она умеет так улыбаться, ведь в этой женщине больше самолюбия, чем в любом известном мне человеке. Ну, кроме Зары, разве что.

— Как вы тут очутились? — спрашиваю. — Прошли через ворота? Ведь заперто.

— Так ведь у меня есть ключи, — скромно отвечает она и демонстрирует связку. — Ты сама мне давала, помнишь?

Неожиданно припоминаю — так и было. Только делала я это, будучи счастливо замужем за Даниэлем, еще до всего того, что случилось между нами. Замок мы так и не сменили.

Только вот одно дело, когда тебе дали ключи и ты ими пользуешься по разрешению. Другое — когда ты с людьми в ссоре и тебе такого разрешения никто не давал. Я и думать забыла, что у нее есть связка.

— Что ж в дом не зашли, раз есть ключи. — Я строго прищуриваюсь.

Представляю, как Даниэль обрадовался бы такому.

— Постеснялась, разве можно… — говорит она, проходя.

Хоть чего-то она постеснялась.

Мы с ней шагаем в кухню. Подмечаю, как Анаит Гамлетовна осматривается, ставит на стол коробку с тортом.

Говорит все с той же заискивающей улыбкой:

— Спасибо, что открыла, Катенька. Уютно у тебя тут, красиво и вкусно пахнет блинчиками… Такая ты хозяйственная девочка, такая умница.

Наверное, мне стоило сейчас сдержаться, не выплескивать на нее свой негатив. В конце концов, Анаит Гамлетовна родила и воспитала Даниэля, и только этим достойна уважения.

Но…

Я смотрю на нее в упор и как есть выдаю:

— Зачем вы все это говорите? Вы же меня не любите!

Наверное, в Анаит Гамлетовне погибла великая актриса, потому что она настолько искренне удивляется моему выводу, что меня аж пробирает.

Она приземляется попой на стул, хлопает ресницами и спрашивает:

— Катенька, с чего ты это взяла?

Действительно, у меня ж ни единого повода так думать.

— Вы хотели, чтобы я уволилась и уехала в тьмутаракань, лишь бы быть подальше от вашего сыночка. Вы хотели, чтобы он жил с этой Зарой… Ваш муж мне бумажку подсунул, чтобы я на имущество не претендовала! Да если бы вы могли, вы бы меня со свету сжили…

— А ты думаешь, мы не могли? — Она смотрит на меня резко посерьезневшим взглядом.

И меня снова пробирает.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю, примащивая попу на стул рядом.

— Мы могли сделать многое, Катенька…

В этот момент мне становится совсем нехорошо.

— Вы сейчас угрожаете мне? — Я щурю