Жестокий развод - Диана Рымарь

— Ни в коем случае. — Она возвращает на лицо улыбку. — Мы действительно могли сделать многое, но не сделали. Потому что множество раз делили с тобой хлеб, потому что мой сын тебя любит, потому что взяли тебя в свое время в семью. И я ни в коем случае не пытаюсь тебе угрожать, наоборот стараюсь по-доброму с тобой помириться.

— Вы мне так прямо и сказали, чтобы я увольнялась и уезжала… — стою на своем.

Она отвечает:

— Да, я говорила тебе, что лучше уехать, потому что тогда вправду так думала. Считала, так тебе будет проще начать новую жизнь. Но ведь я даже помыслить не могла, как все обстоит на самом деле. У нас у всех словно шоры на глазах были, мы ведь не видели, что эти Гаспаряны из себя представляют. Мы считали Зару выгодной партией для Даниэля.

— Потому что я бесприданница? — недовольно цежу. — Не вашего поля ягода?

— О, поверь, дело не в деньгах, — цокает она языком. — Мы хотели, чтобы у Даниэля были дети…

— Я не бесплодна! — заявляю громко. — К тому моменту я уже была беременна, а ваш муж подсунул мне ту бумажку, чтобы я не претендовала на имущество…

Анаит Гамлетовна качает головой:

— Когда он это делал, то не знал о твоем ребенке. Уж поверь, ни муж, ни я ни за что не стали бы лезть в вашу семью, знай мы, что ты беременна. Впрочем, даже без этого знания не надо было лезть… Я теперь это понимаю, Катенька! И прошу у тебя прощения за себя и за мужа…

— Что ж он сам не пришел? — спрашиваю я.

— Давид Артурович отдыхает, он не так давно пережил инфаркт, поэтому я не взяла его с собой, пришла сама в качестве парламентера. И вот еще что…

С этими словами она достает из сумки папку с документами.

Ох и любят в этой семье документы!

— Вот небольшой подарок тебе за будущего внука… А впрочем, большой.

Она кладет передо мной дарственную на часть акций компании, которой управляет Даниэль.

— Ты теперь снова в семье, — поясняет она. — И должна стать совладелицей. Мы выделяем тебе долю из своей, тем самым хотим показать, что ты нам как дочь. У Марине и Сирануш такие же доли…

— Мне не нужны ваши деньги. — Я строго на нее смотрю.

— Катенька, неужели ж ты будешь всю жизнь держать камень за пазухой? Никогда не забудешь и не простишь? И к внукам не допустишь? Мы ведь все в этой жизни ради детей и внуков делали…

Такой она мне в этот момент кажется отчаянно грустной, что становится жутко не по себе.

В этот момент в коридоре слышатся шаги и появляется Даниэль, он держит сына на руках.

— Что здесь происходит? — строго спрашивает он. — Мама, я же русским языком сказал вам держаться подальше! Что непонятного?

От его грозного тона делается не по себе и мне, и Дану-младшему. А особенно его матери.

Она будто становится меньше в объемах, усыхает на глазах. Плечи опускаются, взгляд становится полон боли.

— Сейчас уйду, сынок, — говорит она.

И я понимаю, как ей больно. Как эта размолвка на ней сказалась. Ведь и вправду все, что делает Анаит Гамлетовна, — для сына. Пусть криво, но для него.

— Не кричи на маму, — одергиваю Даниэля. — Она здесь не для того, чтобы выяснять отношения. Просто в гости зашла, да, Анаит Гамлетовна? Тортика поесть, чаю попить…

Свекровь моментально подхватывает мою игру.

— Да, все так и есть. Очень хочется внучка понянчить. Дадите?

Лицо Даниэля вытягивается.

— Внука, значит? — спрашивает он с недоверием. — А ты его к Гаспарянам не унесешь?

Анаит Гамлетовна делает скорбное лицо и отвечает:

— Прости меня, сыночек, я урок усвоила… Мы с отцом потом долго обсуждали случившееся, пришли к выводу, что вы с Катей сделали единственно правильный выбор. Выбор, на который у нас не хватило благородства, а вот у вас его с избытком. Ты выбрал себе в жены хорошую девушку, милый.

— Так-то… — щурит на нее глаза Даниэль.

Я думала, ребенка все же не даст, но он чуть погодя все же протягивает ей Дана-младшего.

Наш малыш сегодня одет в крохотный, забавный комбинезончик с совушками, специально для него шитый одной умелицей, которая изготавливает одежду для совсем крошечных деток.

Хотя…

Он ведь у нас уже практически нормальный младенец. Со дня его рождения прошло два с половиной месяца, и за это время он успел вырасти до пятидесяти сантиметров и весит теперь не кило восемьсот, а целых три с половиной.

Мы с Даниэлем сделали все, чтобы мальчик развивался нормально, обеспечили ему необходимые условия. И вот результат — щеки будто яблочки наливные. А какой сладкий… Хоть по сто раз на день целуй.

Мы с Даниэлем не сговариваясь льнем друг к другу, наблюдаем за тем, как Анаит Гамлетовна берет на руки младенца.

Она смотрит на него и начинает охать:

— Надо же как удивительно, копия Даниэль, и на Марине чем-то похож… Чудна природа! Вроде и чужой, а по факту свой, и какой хорошенький. У вас, наверное, детка еще краше будет… Скорей бы увидеть! Сил нет ждать…

— Ну уж нет, — отрезает Даниэль, — Этот пусть рождается в срок!

На это я издаю только нервный смешок. Чувствую руку Даниэля на своем животе. Боится за меня… За нашего ребенка.

— Все будет хорошо, — заверяю его.

Учитывая, сколько всего мы пережили, по-другому и быть не может.

Эпилог. Как Катя с Даниэлем женились. Снова

Катя

Мы с Даниэлем стоим босые на песчаном пляже на закате, окруженные пальмами.

На головах у нас венки из цветов, волосы треплет нежный морской бриз, а в душе музыка.

Перед нами стоит арка из зеленого тростника, увитая цветочными лианами, и улыбчивый государственный регистратор с цветочной гирляндой на шее, который проведет для нас свадебную церемонию.

Где мы? О, в раю, не иначе.

Как же еще можно назвать Гавайи?

Да, да, мы на тех самых Гавайях, которые показывают в романтических фильмах.

И здесь вправду так хорошо, как рассказывают.

Чистейший пляж с белым песком, теплое солнце, атмосфера…

Мы ото всех сбежали.

Потому что ну невозможно ж было договориться с этими родственниками!

— Давайте устроим ма-а-аленькую армянскую свадьбу, — предлагала Анаит Гамлетовна.

— Зачем эта пыль в глаза? — спорила с ней до хрипоты моя мама. — Уже была свадьба, и чем все закончилось? Лучше простая роспись в загсе. Официально и без всяких там…

— Нельзя без свадьбы, что родственники скажут? И так вокруг нашей