Израненные альфы - Ленор Роузвуд

его единственная дочь кричала в случайных приступах истерики на приемах. Поэтому он разобрался с Козимой так же, как он разбирается со всеми остальными, кто не желает подчиняться его воле. Он силой принудил ее к покорности.

— Как? — вопрос Гео — это едва ли больше, чем рычание.

— В случае с матерью Козимы это была угроза физического насилия. Просто, жестоко, эффективно. Но Козима… Козима требовала других средств, — слова застревают в горле, как битое стекло. — Он изменил ее разум. Хирургическим путем.

Комната взрывается.

— Какого, блядь…

— Ты хочешь сказать…

— Этот больной, гребаный…

Я хватаю запястье Николая железной хваткой, потому что вижу: он вот-вот потеряет контроль и вскроет мне яремную вену. Мы замираем в дрожащем противостоянии, мышцы напрягаются друг против друга, пока я повышаю голос над их возмущением.

— Это была технология, которую разрабатывали Центры Перевоспитания, — рычу я. — Способ справиться с омегами, которых невозможно было исправить с помощью традиционного кондиционирования. Омегами, признанными «неисправимыми».

— Ты имеешь в виду прославленную лоботомию, — выплевывает Николай, его рука дрожит в моей хватке, пока он пытается вырваться.

Я не отрицаю этого.

Не могу отрицать.

Правда хуже, чем любой из них может себе представить.

— Ты хочешь сказать, что Мейбрехт ставил эксперименты на собственной дочери? — голос Гео падает до опасного рычания.

— И даже больше, — говорю я себе под нос.

Николай двигается с молниеносной быстротой, снова впечатывая меня в стену.

— И ты, блядь, позволил этому случиться!

— Это случилось до того, как я вообще приехал в Райнмих! — рычу я в ответ, удар отдается огнем в ранах, свежая кровь просачивается сквозь бинты. — Она была ребенком, когда это произошло, ей едва исполнилось шестнадцать!

Он медленно отпускает меня, но ярость не уходит из его глаз.

— Когда Мейбрехт узнал о нас, о том, кем она для меня была, он понял, что может использовать имплант не только для подавления ее эпизодов. Это стало гребаным рубильником смерти, — цежу я сквозь зубы. — Как бы далеко я ни увез ее, где бы мы ни находились в мире, пока Мейбрехт жив, он мог поставить ее на колени одним нажатием кнопки.

— А если ты убьешь его? — бросает вызов Ворон.

— Если я убью Мейбрехта, Козима умрет, — горько выплевываю я. — Пока чип все еще в ней. У его планов отхода есть свои планы отхода. Он не настолько глуп, чтобы сделать себя единственным предохранителем.

Гео заговаривает первым.

— Так ты говоришь, что причина, по которой ты ушел в самоволку, предал свою собственную страну — это она? Ты ждешь, что мы в это поверим?

— Мне плевать, во что вы верите, но да, — никаких колебаний. Никаких сомнений. — Я бы сжег дотла каждый дюйм Сурхииры, вместе со всем остальным этим проклятым миром, если бы это было нужно, чтобы сохранить ей жизнь. Я бы сжег его до самого, черт возьми, ядра.

— Отлично, — бормочет Ворон себе под нос. — Теперь я не самый горячий и не самый романтичный, — несмотря на подколку, он все еще выглядит так, словно готов выхватить нож из руки Николая и прикончить меня сам.

Не виню его.

Гео втирает кулак в ладонь, хрустя костяшками.

— Ты делаешь чертовски трудным оправдание твоего убийства, — рычит он сквозь зубы. — Что, блядь, подозрительно.

— Вы убьете меня, и у Козимы не будет шансов, — предупреждаю я его. — Если я не отчитаюсь перед Мейбрехтом в течение следующих двух дней, он поймет, что что-то не так, а он не рискует.

Николай отступает, вырывая руку из моей хватки и крутя нож на пальце.

— Так что нам делать? — требует он ответа. — Мне нужны гребаные ответы, Аз-мудак. Должен быть способ вытащить эту штуку из нее.

— Не убив ее — нет, — слова сдирают горло до крови. Это последнее, на что у меня есть время — отвергать все отчаянные теории и планы, которые я уже перебрал, пытаясь спасти ее. — Имплант интегрирован в ее нейронные пути, и, зная Мейбрехта, я уверен, что там есть функция самоуничтожения. Любая попытка извлечь его может оказаться фатальной.

— Она знает? — тихо спрашивает Ворон.

Мое горло сжимается, как тиски.

— Нет.

— Ты ей не сказал? — рявкает Николай.

— Не мог, — огрызаюсь я в ответ.

— Мог бы, блядь, намекнуть, — усмехается Николай. — Мог бы хотя бы…

Гео поднимает руку, чтобы остановить его.

— Она слишком сопротивлялась осмотру у медиков, — говорит он, почти как если бы разговаривал сам с собой. — Может быть, она инстинктивно защищает себя, даже если сознательно не знает об импланте.

— Медицинские технологии Сурхииры намного более продвинутые, чем что-либо в Райнмихе, — говорит Ворон, в его словах сквозит надежда. — Может быть, здесь они смогут сделать то, чего не мог ты.

— Я не пойду на этот риск, — твердо говорю я.

— А она не вернется в Райнмих, — рычит Гео. — Кажется, мы в тупике.

Угроза ясна, и, несмотря ни на что, я уважаю его за это. Даже если я тоже хочу его убить. Они не отступают.

Только не когда дело касается ее.

— Мы уже в Сурхиире, — настаивает Ворон. — Даже если они не смогут удалить чип, мы должны хотя бы обследовать ее. Посмотреть, что на самом деле происходит. Насколько нам известно, Мейбрехт мог блефовать насчет всего этого, — он делает паузу, затем добавляет тише: — И Козима заслуживает знать, что с ней сделали.

— Это может стать триггером для нее, — спорю я. — Между наркотиками и имплантом она уже хрупка, как вы наверняка заметили. Ее разум может безвозвратно сломаться.

— «Хрупкая» — это не совсем то слово, которое я бы использовал, — ровно говорит Гео, но он не оспаривает мою точку зрения. — Она сделана из крепкого материала. Крепче, чем ты понимаешь, я думаю. Мир обрушился на нее, а она встретила его лицом к лицу.

— Может быть, — тихо соглашаюсь я.

Она, безусловно, отличается от той Козимы, которую я знал раньше. Кажется, это было целую жизнь назад. Новая Козима больше похожа на королеву, а это — ее рыцари. Один в более буквальном смысле, чем другие, очевидно. Хотя они носят выкидные ножи и изогнутые металлические когти, а не мечи.

Голос Николая падает до опасного тона.

— Учитывая, что это ты довел ее до края в прошлый раз своими бредовыми откровениями, не тебе решать, как мы с этим справимся.

Зубы ноют от усилия не вцепиться ему в горло. Но он прав. Я знаю, что он прав. И все же мысль о том, что Козима узнает правду, о том, чтобы наблюдать, как она отдаляется от меня в сотый раз, зная, что этот раз может стать