Обреченные души - Жаклин Уайт

пытаюсь извиниться, — сказал он низким, напряженным голосом. Мои глаза расширились от этого признания — от невозможности услышать от него такие слова. — Я… ни с кем не разговаривал очень долго. Дольше, чем ты можешь себе представить. А ты…

Он замолчал, и я услышала тихий звон цепей: он пошевелился, словно ему было некомфортно.

— Иногда я забываю, что слова могут ранить так же глубоко, как клинки. И мне нужно было, чтобы ты поняла…

Еще одна пауза, на этот раз прерванная тихим, горьким вздохом.

— Я не ожидал даже возможности свободы. Не при твоей жизни. И если ценой снятия одной цепи было смотреть, как единственная душа, с которой я хотел поговорить за последние десятилетия, почти умирает, только чтобы снова ее исцелить…

Его голос оборвался, но не от боли, а от чего-то почти похожего на презрение к самому себе.

— Я бы все равно сделал этот выбор. Если бы предложение поступило снова, я бы не отказался. — Он резко выдохнул, словно это признание обожгло его. — Поэтому я сказал себе, что лучше подвести тебя сейчас. Лучше, если ты возненавидишь меня пораньше, до того, как начнешь слишком многого ожидать.

Пауза. Затем тихо:

— Потому что я подведу тебя, Мирей. В конце концов.

Тишина, последовавшая за его признанием, за его почти-извинением, сочилась своей тяжестью. Я едва ли знала, как ответить.

Единственная душа, с которой он хотел поговорить. За десятилетия.

Значит, не незначительная. Нечто большее, хотя я не могла постичь, что это могло означать для пленника.

— Подведешь меня как? — Вопрос вырвался прежде, чем я смогла его остановить; мой голос был едва громче вздоха.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала тяжесть столетий.

— Будучи тем, что я есть. Будучи не в силах спасти тебя от этого. Наблюдая, как твой свет тускнеет ночь за ночью, пока я остаюсь в кандалах.

У меня перехватило горло. Свет. Он думал, что во мне все еще есть свет, который стоит сохранить. После того, что только что произошло, после предательства моего тела, после звуков, которые я издавала, — он видел во мне что-то, что стоило защищать.

— Света не осталось, — прошептала я; признание скребнуло по моим ушибленным губам. — Он забрал его весь. Кусок за куском, ночь за ночью. А сегодня… — Остаток фразы умер в горле.

Я не могла произнести это. Не сейчас.

Только не правду о предательстве моего тела. Не то, как желание сплелось с болью так, что я уже не знала, чего жажду больше.

И каким-то образом — каким-то образом — он понял. Он не давил. Не требовал тех кусков, которые я еще не могла отдать. Вместо этого его голос прозвучал мягко. Неуверенно.

— Иди сюда.

Два слова, но они потрясли меня больше, чем все предшествовавшее им молчание. Голос Смерти, лишенный всякого холода, был… нежным. Почти нерешительным.

— К передней части своей камеры, — сказал он. — Туда, где стена встречается с решеткой.

Я смотрела в темноту; мое тело все еще было свернуто в тугой клубок. Пошевелиться означало развернуться из защитной позы. Пошевелиться означало признать боль в каждом дюйме моего тела. Пошевелиться означало встретиться с ним лицом к лицу — или хотя бы со звуком его голоса — после того, что он услышал.

— Я не могу, — выдохнула я. Полуправда. Физически я могла двигаться, несмотря на боль. Именно другие барьеры казались непреодолимыми.

— Ты можешь, — возразил он, но без жара. — Иди ко мне. — Его голос был таким нежным, но все же содержал в себе толику приказа, который почему-то нес в себе больше авторитета, чем самые жестокие угрозы Валена.

Моя нерешительность, должно быть, была ощутима в тишине, потому что он заговорил снова; его слова несли в себе тяжесть, которую я не могла проигнорировать.

— Я не могу прийти к тебе, маленький олененок. Пожалуйста, позволь мне утешить тебя единственным доступным мне способом.

Едва уловимое напряжение в его голосе приняло решение за меня. Я помедлила еще мгновение, затем медленно начала разворачивать конечности. Боль разлилась по мышцам, слишком долго находившимся в напряжении, суставы окоченели от часов, проведенных в подвешенном состоянии. Я осторожно двинулась к стене, разделявшей наши камеры, ползя по холодному камню. К тому времени, как я добралась до решетки, мое дыхание стало поверхностным и частым.

— Я здесь, — выдавила я, прислонившись лбом к прохладному металлу. Контакт успокоил мою разгоряченную кожу, заякорив меня в физической реальности.

Затем мое внимание привлекло движение. Что-то появилось из соседней камеры, просунулось сквозь решетку и остановилось перед моей.

Рука.

Не призрачная конечность или чудовищный коготь, как я могла бы представить себе того, кого называла Смертью, а человеческая рука — большая и мужская, с длинными пальцами и широкой ладонью. Сильная, но не грубая. Его кожа была бледной, слишком бледной, испещренной сетью тонких серебристых шрамов, ловящих тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Эта рука была безошибочно сильной — рука, которая могла сломать кость так же легко, как и предложить обещанное утешение.

Я в шоке смотрела на предложенную руку. Я мало что видела от своего предвестника, когда он исцелял меня — мои веки не сотрудничали достаточно долго, чтобы сфокусироваться. Даже понимая, что это нелепо, я представляла его себе в виде скелета, закутанного в тени, или иногда спектрального существа, проходящего сквозь стены. Реальность, эта очень человеческая рука, странным образом успокаивала.

— Возьми ее, — сказал он; его пальцы вытянулись ко мне в приглашении. — Если хочешь.

Если хочешь. Такое простое заявление, но выбор, который оно предлагало, едва не сломил меня. Когда в последний раз мне предлагали выбор относительно прикосновений, относительно контакта с другим существом? Вален брал то, что хотел. Стражники делали то, что было необходимо. Но это… это прикосновение преподносилось как решение, которое должна принять я.

Я настороженно изучала его руку. Ногти были чистыми, но неровными, словно их обломали, а не обрезали. Тонкая серебряная цепь была несколько раз обернута вокруг его запястья, исчезая вверх по невидимой руке. Несмотря на очевидную силу этой руки, не было ничего угрожающего в том, как она ждала моего решения ладонью вверх.

Моя рука задрожала; неуверенность боролась с внезапной, необъяснимой жаждой контакта, не отравленного жестокостью или жалостью. Я поймала себя на том, что так сильно хочу прикоснуться к своему предвестнику, что это пугало меня — эта тяга к существу, которое я едва знала, которое призналось, что пожертвовало бы мной без колебаний ради собственной свободы.

— Я не причиню тебе вреда, — сказала