Авангард - Карина Халле

точно чернильное течение. Я хватаю её за запястья, прижимаю их над головой и чувствую, как её пульс колотится под моими ладонями. Её глаза широко распахнуты, дыхание срывается на резкие всхлипы, и где-то на периферии сознания я осознаю, что это слишком, слишком грубо, но я не могу остановиться.

Не хочу останавливаться.

— Кому ты принадлежишь? — слова вырываются гортанным, едва ли человеческим рыком. — Скажи. Скажи, кому ты принадлежишь!

— Тебе… о Господи… я твоя…

— Громче.

Но её слова едва слышны, потому что моя ладонь смыкается на её горле — не сжимает, пока что нет, просто лежит там, чувствуя, как она сглатывает, чувствуя вибрацию её стонов. Эта власть пьянит. Я мог бы раздавить ей трахею без усилий, мог бы смотреть, как гаснет свет в её глазах, пока я всё ещё внутри неё.

Что, блять, со мной не так?

Её пульс бьётся о мою ладонь. Её глаза впитывают мои — и я вижу, как в них что-то меняется, беспокойство перетекает в страх.

Она боится.

Боится меня.

Моя рука сжимается. Совсем чуть-чуть.

— Нейт… — её голос теперь звучит напряжённо, прижатый моей ладонью. — Нейт, подожди…

Я не жду. Я вхожу жёстче, хватка на горле становится плотнее, и эта тьма воет во мне штормом. Мия пытается вырваться, толкает меня в грудь, но я слишком силён. Я всегда слишком силён, и какая-то часть меня орёт остановиться, но я не могу найти тормоз…

Её рот приоткрывается. Она пытается что-то сказать, губы складываются в слово, но наружу вырывается только сдавленный хрип. Её лицо краснеет, глаза становятся огромными, а я всё ещё не могу заставить себя остановиться. Не могу найти выключатель. Не могу…

Она перестаёт сопротивляться.

На одно, леденящее мгновение мне кажется, что я её убил.

Но потом её рука взлетает вверх, и два пальца вонзаются в мягкую ямку у основания моего горла.

Прямо в мою трахею.

Меня выворачивает кашлем. Хватка разжимается рефлекторно, я отшатываюсь, хватая ртом воздух, и в тот же миг она бьёт мне снизу в подбородок, отчего моя голова запрокидывается назад. От такого удара у обычного человека сломалась бы шея. Для меня же это лишь создаёт расстояние.

Она выскальзывает из-под меня, кашляя, хватая воздух, и я уже готов броситься следом, загнать её, но…

— Милкшейк, — слово вырывается хрипло, отчаянно, но достаточно громко, чтобы заполнить комнату. — Милкшейк, милкшейк, милкшейк…

Я застываю. Каждая мышца блокируется. Тьма…

Она отступает. Медленно, словно отлив, оставляя после себя лишь ужас.

Мия сейчас прижата к изголовью кровати, одна рука у горла, другая поднята перед собой, будто она готова снова драться. Готова защищаться.

От меня.

Какая-то отдалённая часть моего мозга регистрирует, что произошло. Это не было паническим движением. Это была тренировка. Она точно выбрала удар. Знала правильные точки давления, чтобы обезвредить нападающего, который весит как минимум на сто фунтов больше. Где и когда Мия этому научилась?

Но мысль испаряется почти сразу же, испепелённая масштабом того, что я чуть не сделал.

Я задыхаюсь, делаю долгий, прерывистый вдох и отползаю назад от кровати, чуть не падая, ударяюсь спиной о стену. Меня трясёт, по-настоящему трясёт, дрожь пробегает по всему телу, будто меня ударило током.

— Мия… чёрт… я не…

На её коже красные следы там, где были мои пальцы. Красные следы, которые оставил я.

— Всё нормально, — говорит она, но её голос хриплый, а глаза говорят обратное. — Я в порядке.

— Это не нормально, — говорю я слабо, жалко. Скольжу вниз по стене, ноги подкашиваются, и оказываюсь на полу. — Я причинил тебе боль. Я чуть не… блять, Мия, я чуть не…

— Но ты не сделал, — она уже не в кровати, приближается ко мне медленно, будто я дикое животное, в безопасности которого она не уверена. Хищник в маскировке. — Ты остановился. Когда я сказала слово, ты остановился.

— Только после того, как ты отбилась, — говорю я надломленным голосом. — Мне не нужно было это слово! Я должен был увидеть, я должен был знать… — прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать жжение слёз. — Со мной что-то не так. Что бы они ни делали во время калибровки, что бы… я не… я не…

«Но разве это не ты?» — говорит голос. «Разве это не то, что ты есть на самом деле, глубоко внутри?»

Её рука касается моего плеча. Нежно. Осторожно.

— Нейт. Авангард. Посмотри на меня.

Я качаю головой. Не могу. Не могу посмотреть на неё и увидеть следы, которые оставил.

— Пожалуйста.

Медленно опускаю руки и заставляю себя встретиться с ней взглядом.

Она напугана. Пытается это скрыть, но я вижу — лёгкая дрожь в руках, то, как она держится на чуть большее расстояние, чем обычно. А под страхом есть что-то ещё, будто она заново классифицирует меня в своём сознании.

Монстр. Угроза. Оружие.

Что было одним из первых, что она когда-либо сказала мне, на том приёме в Лондоне?

«Я думаю, ты — оружие».

А что, если она была права?

Что, если все были правы насчёт меня, а я последний, кто это понял?

— Прости меня, — шёпотом. — Я так чертовски сожалею.

— Я знаю. — Она сглатывает, морщась от движения. — Я знаю, что ты сожалеешь.

Тишина растягивается между нами, комната кажется маленькой, а расстояние между нами растёт. Снаружи город гудит, не подозревая о том, что сломалось внутри.

— Может, тебе стоит уйти, — говорю наконец. — Я… я не доверяю себе сейчас.

Она молчит долгое мгновение. Потом встаёт, направляясь к стулу, где лежит её одежда.

— Я позвоню тебе завтра, — говорит она.

Киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить.

Она быстро одевается и у двери спальни замирает, оглядываясь.

— Это не твоя вина, — говорит она. — Ты знаешь это? Что бы они с тобой ни сделали, это не твоя вина.

Потом она уходит.

Я сижу на полу своей спальни, обнажённый и дрожащий, уставившись на свои руки. Руки, которые держали её. Руки, которые причинили ей боль. Руки, которые могли бы убить её, если бы она не нашла в себе силы сопротивляться, если бы не выкрикнула это глупое слово.

Милкшейк.

Я смеюсь. Смех выходит надломленным, на грани рыдания.

Где-то в глубине сознания голос, похожий на мой собственный, шепчет:

— Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я не знаю, что это значит.

Но узнаю.

Даже если это будет последнее, что я сделаю.

ГЛАВА 31

МИЯ

Я изучаю своё отражение в зеркале гостиничной ванной, наклоняя подбородок, чтобы поймать свет. Синяки на горле поблекли до болезненно-желто-зелёного оттенка, который едва маскируется тональным кремом — ничего такого, что нельзя было бы скрыть шарфом. Но я знаю, что они там.