Авангард - Карина Халле

Он устраивается рядом, открывает шампанское, разливает по бокалам. Первый глоток — холодный, искрящийся; я выпиваю слишком быстро, надеясь, что алкоголь хоть немного размоет острые края мыслей.

Как обычно, не помогает.

— За Леди Свободу, — он поднимает бокал, глядя на её лицо.

Я чокаюсь с ним.

— За Леди Свободу.

Мы пьём, и я смотрю на город, думая о том, как мало людей видели его именно с этой точки. Потом мысли снова скользят к файлам, которые Байо всё ещё расшифровывает, к тому, что думает Манк о переданных мной сведениях. К цепочке Козлова, поставляющей людей в лаборатории «Глобал Динамикс». И к мужчине рядом со мной, который, возможно, даже не представляет, чем на самом деле занимается его компания.

— Ты какая-то слишком тихая, — тихо говорит Нейт.

— Просто впитываю всё это.

— Что именно? — голос у него мягкий, но взгляд острый, цепкий. —  Всю неделю ты была молчаливой. Короткие сообщения. Пропущенные звонки. Я думал, ты отдаляешься.

«Так и есть. Я должна».

— Ты тоже отдалялся, — замечаю я.

— У меня не было выбора.

Верно. У него нет выбора.

— Просто у меня столько всего на уме, — осторожно говорю я. — Статья. Дедлайны.

— Статья, — он ставит бокал на плед. — Точно. Та самая статья про меня. Где ты копаешься в моей жизни и выкладываешь всё это на обозрение незнакомцам.

В его голосе нет упрёка, но я всё равно вздрагиваю.

— Я всё время забываю, зачем ты здесь.

«Чёрт возьми. Если бы ты только знал…»

— Нейт…

— Я не злюсь. Просто… — он умолкает, глядя на воду, на снующие по ней такси, на пляшущие в волнах отсветы огней. — Я сам уже не понимаю, кто я такой. Вот в чём беда. Но, может, когда прочту твою статью, хоть немного разберусь. Увижу себя твоими глазами.

Перед глазами тут же вспыхивает отработанная схема: сейчас самое время надавить, вытянуть детали, выудить его сомнения, его уязвимость — именно этому меня учили. Это моя работа.

Но вместо этого я говорю:

— В моих глазах ты выглядишь потрясающе. — Делаю глубокий вдох, стараясь удержать голос ровным. — Что ты имеешь в виду — не понимаешь, кто ты?

Он долго молчит. Когда наконец заговаривает, голос звучит хрипло, будто слова царапают горло.

— Во время калибровки я кое-что увидел. Мужчина — с усами, в белом халате. Он смотрел на меня так, будто я ошибка. Джулия твердит, что это галлюцинация, но она врёт. Я всегда чувствую, когда она врёт.

Он берёт бокал, крутит его в пальцах.

— И это ещё не всё. Наверное, не стоило бы тебе этого говорить, и это точно не для записи, но…

Я подаюсь вперёд, едва дыша.

— Да? Что?

— Я узнал, что правительство хочет использовать меня против внутренних угроз. Джулия называет это «поддержанием мира», но мы оба понимаем, что это значит на самом деле. Марш даже встречался с министром обороны по этому поводу.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно над шумом ветра и воды. Все инстинкты кричат: дави, копай глубже, узнай всё, что он знает. Но я заставляю себя остановиться.

— А чего хочешь ты? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня удивлённо — так, словно никто никогда не задавал ему этот вопрос. И я начинаю подозревать, что так оно и есть.

— Я?

— Да. Чего хочешь ты? Что тебе нужно?

Он проводит языком по губам, вглядывается в моё лицо, будто проверяя, всерьёз ли я спрашиваю.

— Я хочу быть человеком, — тихо, но твёрдо произносит он. — Не символом. Не активом. Не оружием, которое наводят на любую цель, пока это кому-то выгодно. — Он снова опускает бокал на плед. — Хочу сам принимать решения. Хочу понять, кто я, когда не обязан быть тем, кем меня сделали.

— Ты — это ты, — говорю я. — Тот, кто сейчас сидит здесь. Тот, кого я видела в Монтане. Испуганный, но храбрый мальчишка, который решил защитить сестру — и так и не перестал никого защищать. Вот ты какой, Нейт Уитейкер. Человек, у которого есть свобода воли. Человек, который по-прежнему вправе выбирать.

— Правда? — его смех звучит глухо, и мои слова будто отскакивают от него, не находя опоры. — Иногда я не уверен. Иногда во мне поднимается эта тьма, и я не знаю: это моё или просто программа. Калибровки путают мысли, стирают границу между тем, кто я есть, и тем, кем они хотят меня сделать.

Я тянусь к его руке — чтобы утешить его и чтобы самой хоть немного обрести опору. Мне правда нужно, чтобы он отыскал эту чёртову границу.

Но когда его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и надёжные, все страхи на миг рассыпаются, и что-то внутри меня едва слышно хрустит.

Чёрт возьми, кажется, я в него влюбляюсь.

Наверное, это началось ещё тогда, когда он приготовил мне жареный сыр, а может, и раньше. И с каждым новым фрагментом разведданных, с каждой добытой крупицей истины я забиваю ещё один гвоздь в его гроб. Или в свой.

Когда всё закончится, кому-то придётся его нейтрализовать.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На мужчину, который привёз меня к Статуе Свободы, потому что хотел показать что-то редкое и прекрасное. На объект, который может стать оружием, из-за которого Лондон будет вынужден действовать, который в итоге может оказаться на мушке — в том числе и у меня, как бы сильно я…

Люблю его.

Мысль змеёй скользит по сознанию, грозя всё разрушить.

Нет.

Я не люблю его. Не имею права.

Я вообще не знаю, что такое любовь.

Он — цель. И всегда будет только целью.

И всё же я продолжаю лгать самой себе.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — слова вырываются сами, будто живут отдельно от меня.

Нейт смотрит на меня, ждёт, и я чувствую, как на плечи ложится весь груз: Капур, Парагон, «Прометей» — всё это балансирует на самом краю языка. Ложь, слой за слоем, столько лжи.

Но эти слова так и не слетают с губ. Если я скажу правду, я раскрою себя, миссия рухнет, а то хрупкое, что между нами зарождается, разлетится на столько осколков, что собрать их обратно не выйдет ни за что.

Поэтому я проглатываю признание и даю ему что-то меньшее. Меньшее, но не менее настоящее.

— Я боюсь, — шепчу, глядя на наши руки. — Того, что между нами происходит. Того, насколько сильно я… — я замолкаю, начинаю заново. — Ты, наверное, уже и так понял, но… я не умею это… Не умею сближаться. Впускать людей. Я не для этого создана.

Его лицо смягчается.

— И я не для