Порочная красавица - Джей Ти Гайсcингер

class="p1">Иногда поздно вечером я выключаю его, потому что от всего этого веселого журчания мне хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем я могла бы это разделить. Но единственный мужчина, который делил со мной постель последние полгода, принадлежит к другому виду.

— Привет, толстяк, — ласково зову я кота. — Мамочка дома, ты готов к ужину?

Он вскакивает на ноги. На самом деле, вскакивает — слишком громкое слово. Это больше похоже на то, что он заваливается набок, изо всех сил пытается поджать под себя лапы и подтягивается вверх. Затем кот зевает, встряхивает шерстью, садится на задние лапы, смотрит на меня снизу вверх и издает громкий, требовательный мяу.

Глупый вопрос. Пердо́н готов к ужину сразу после того, как позавтракает. Животное — это машина для поедания пищи.

— Ладно, маленький тиран. Заходи.

Я открываю входную дверь. Кот важно проходит у меня между ног, повелительно помахивая хвостом. Я закрываю дверь бедром, поворачиваюсь и вскрикиваю от шока. Я роняю продукты и сумочку на пол.

Гостиная завалена букетами белых роз.

Они повсюду: на кофейном столике, на приставном столике между двумя стульями, на каминной полке над камином, на полу. Их здесь десятки, полных и пышных букетов в хрустальных вазах, наполняющих воздух пьянящим ароматом.

Мое сердце думает, что оно чистокровный скакун, который только что услышал сигнал к старту на Кентуккийском дерби, и пускается в галоп. Я замираю, прислушиваясь к тиканью часов на каминной полке и чувствуя, как кровь пульсирует в моих венах.

Мой мозг тоже застыл. Мне следует схватить сумочку и убежать, но вместо этого я неуверенно кричу: — Эй?

Спустя несколько мгновений, в течение которых я не слышу ни ответа, ни каких-либо других необычных звуков, я на цыпочках прокрадываюсь по темному коридору. С широко раскрытыми глазами я заглядываю в столовую.

Еще розы.

Я покрываюсь холодным потом. Мои руки начинают дрожать. Ужас, неверие и что-то, что я не позволяю себе назвать надеждой, сжимают мой желудок, сея хаос в моей голове.

Этого не может быть. Не может быть. Не может.

Я двигаюсь по дому, как зомби, на негнущихся ногах и с отвисшей челюстью, и натыкаюсь на букеты белоснежных роз, расставленные по всем комнатам. Это сон или кошмар наяву. Я не могу решить, что именно. Когда я добираюсь до своей спальни и вижу, чем залеплено большое зеркало над комодом напротив кровати, мое застывшее недоверие наконец дает трещину. Я прикрываю рот обеими руками и всхлипываю.

Это коллаж из наших с Паркером фотографий. Мы молоды и счастливы, и на каждой из них мы безумно улыбаемся.

— Buenas tardes46, Ana.

Я резко оборачиваюсь, раскинув руки. От неожиданности я едва не теряю равновесие и чуть не падаю.

В дверях моей спальни — в джинсах, ковбойских сапогах, фланелевой рубашке с закатанными рукавами, белой ковбойской шляпе и с нелепыми усами — стоит Паркер.

Глава сороковая

Арт выполнен переводчиком.

Виктория

Я чувствую, что сейчас упаду в обморок.

Он худее, чем я помню, и волосы у него длиннее, но он не менее красив, несмотря на обвисшую гусеницу, гнездящуюся у него на верхней губе.

— Или мне следует называть тебя Анасита? — тихо спрашивает Паркер, не отрывая от моего лица пронзительного взгляда.

— Это был ты сегодня в баре, — хрипло шепчу я, настолько ошеломленная, что кажется, будто в меня ударили электрошокером.

Это Паркер. Он здесь. Здесь.

Боже милостивый, пожалуйста, не допусти, чтобы у меня случился сердечный приступ.

— Я бы спросил, был ли это твой парень, с которым ты была, но я знаю, что ты не из тех, кто крадет из колыбели. Хотя он, очевидно, хотел бы, чтобы так и было.

Паркер не делает ни малейшего движения, чтобы подойти ближе. Он просто продолжает смотреть на меня таким пожирающим взглядом, как будто запоминает каждую черту и изгиб моего лица, выжигая детали в своем сознании.

Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Затем, поскольку больше не могу выносить давящую тишину, я дрожащим голосом произношу: — Боже. Эти усы.

Он задумчиво поглаживает их.

— Я выгляжу как порнозвезда, не так ли?

— Даже не звезда. Как неоплачиваемый статист. Это отвратительно.

Он кивает.

— У тебя тоже красивые волосы. Ты проиграла пари?

Мое горло опасно сжимается. Не уверенная, собираюсь ли я смеяться, рыдать или кричать, я сглатываю.

Паркер снимает шляпу, проводит рукой по волосам и делает шаг в мою спальню. Пространство, кажется, сжимается.

— Ты хоть представляешь, сколько Ан Гарсиас в этой стране? Его голос нежен, но глаза прожигают меня насквозь. Они обжигают меня до глубины души.

Я качаю головой.

Он говорит: — Много, — и делает еще один шаг вперед. Затем роняет ковбойскую шляпу на пол.

Я бы пошевелилась, но превратилась в статую. Или в дерево, прочно вросшее в землю. Как ни странно, в моем теле так много адреналина, что я дрожу почти до вибрации.

— Ну… — Я прочищаю горло. — В этом-то и был смысл.

Паркер снова кивает. Такой серьезный. Такой спокойный. По сравнению с ним я — фейерверк, который пошел не по плану и взорвался с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой, осыпав зрителей раскаленной шрапнелью и кусками дымящегося пепла.

— Как ты меня нашел?

— Табби.

Я отступаю на шаг, и мое потрясение усиливается.

— Она бы никогда…

— Она мне всё рассказала, — мягко перебивает он, — после того, как я ей всё рассказал.

Всё. Это слово грохочет у меня в голове, разбиваясь обо что попало, оставляя за собой обломки.

— Она рассказала мне о твоем плане погубить меня. Она сказала мне, что она — Полароид, а не ты. — Его голос становится на октаву ниже. Его глаза горят. — И она рассказала мне о Еве.

Тихий звук срывается с моих губ. Мои глаза наполняются слезами.

Паркер подходит ближе. Потом еще ближе. Когда он стоит так близко, что я могу сосчитать длинные золотистые ресницы вокруг его век, он шепчет: — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Мои колени решают, что с них хватит, и подгибаются.

Паркер подхватывает меня, прежде чем я успеваю упасть. Он поднимает меня на руки, подходит к кровати и опускает нас на нее. Он целует меня в щеки, страстно шепча: — Прости меня, детка, пожалуйста, пожалуйста, прости меня.

Я не выдерживаю и плачу.

— Ты придурок! Мне нечего прощать! Кроме этих усов!

— Я ушел от тебя, не попрощавшись. — Он нежно целует меня