Подарок для Императора - Алиша Михайлова

— Власть держится на хитрости! — парировала я, и мой голос стал громче, настойчивее, заполнил пространство между нами. — А что сейчас? Он показал, что может взять твоего командора в твоей же тюрьме! Твоя неуязвимость уже треснула! Нужно не латать дыры, а заманить крысу в одну ловушку и прихлопнуть! Да, это риск. Но это действие. А не ожидание следующего трупа с поэтичной цитаткой! Я не собираюсь сидеть и ждать, когда он сочинит для меня очередной пафосный эпиграф! У меня на этот случай есть свой! Называется «правый прямой в челюсть». Он куда убедительнее.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные столом, но будто бы упираясь лбами. Воздух трещал от напряжения, от столкновения двух характеров, которые в эту секунду говорили без слов.

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок, жест контроля, сдержанности, попытка заковать кипящую внутри ярость в ледяные тиски протокола. Его взгляд был непроницаемым, но в уголке глаза дрожал крошечный мускул, выдавая внутреннюю бурю.

Я же стояла всей тяжестью тела на обеих ногах, чуть наклонившись вперед, как перед броском. Мои ладони лежали на столе, пальцы растопырены. Мое лицо было открытой книгой. В сведенных бровях, в твердом, не моргающем взгляде, в легкой, вызывающей усмешке на губах читалось одно: «Попробуй отказаться. Я всё равно это сделаю».

— И как, по-твоему, мы распустим этот бредовый слух? — спросил он, и в голосе звенело ледяное презрение к самой идее. — Разошлем срочные свитки с гербовой печатью всем дворянам? Выставим придворных герольдов на каждой площади? Или, может, начертаем весть огненными буквами на небе, чтобы уж точно никто не пропустил?

— Проще, — фыркнула я, наслаждаясь моментом, этим его высокомерным непониманием жизни за пределами тронного зала. — Мы играем не на их разуме, а на их языках. И поверь, твой высокий тронный зал — это тишина по сравнению с тем, что творится на кухне и в прачечной. Ты, мой дорогой император, понятия не имеешь, как тебя там обсуждают. Каждая крошка с твоего стола, каждая складка на твоей рубахе — это тема для эпической саги с тремя актами и трагическим финалом. Лира только сегодня под секретом поведала, что в подсобке бойко идут дебаты на тему «а что у него там, из настоящего ли льда, и не холодно ли его дамам». Я, кстати, внесла свою лепту в дискуссию. Для правдоподобия.

Уголок его рта дёрнулся, чистейшая, непроизвольная реакция на этот абсурд, прорвавшаяся сквозь все слои контроля.

— Ты что, им…

— Я им намекнула, что да, сосулька, но зато с магической подсветкой, — невозмутимо закончила я, наслаждаясь его нарастающим оцепенением. — Так что можешь быть спокоен: твой имидж неприкосновенного ледяного божества теперь подкреплён ещё и интимными легендами. А значит, слух о твоей «оттепели» ударит в самое больное — в их священный трепет. Так вот: ты исчезаешь. Полностью. Только Лира, которой я, вся в слезах и панике, прошепчу, что тебе плохо, что нужны особые травы от «внутреннего жара»… которого у тебя отродясь не было. Она побежит. Она не сможет не побежать. И шепнёт кухарке. Кухарка, помешивая суп, вздохнёт и перескажет прачке. Прачка, выколачивая ковёр, передаст стражнику у ворот. К полудню весь город будет точно знать, что император не просто болен. Он тает. А потом мы подкинем дровишек: кто-то «случайно» увидит, как из твоих покоев выносят простыни, покрытые инеем… который будет просто мокрым от разлитой воды. Кто-то «подслушает», как маги в коридоре спорят о «необратимом распаде магического ядра». Они сами додумают всё, что нам нужно, и даже больше. Люди обожают страшные сказки. Особенно про тех, перед кем дрожат.

Аррион слушал, и на его лице происходила странная трансформация. Изначальное презрение медленно таяло, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Но когда я добралась до части про «сосульку», его брови поползли вверх, медленно, как тяжёлые бархатные занавесы, открывающие сцену для нового акта недоумения.

— Постой, — он поднял руку, жестом останавливая поток слов. Его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, ту, что бывает у очень спокойных людей перед взрывом. — Ты... что им сказала? Про «сосульку»?

— Ну, — я пожала плечами с наигранным легкомыслием, чувствуя, как нарастает напряжение, сладкое и щекочущее нервы. — Что у тебя там архитектурный изыск, в духе шпиля Северной башни. С магической подсветкой. Для вечной... стойкости. И подтаивает, только если очень постараться. Для правдоподобия, говорю же. Надо же было дать им пищу для ума.

Наступила тишина. Но не та, думающая. А та, что бывает перед взрывом — густая, ватная, высасывающая звуки из пространства.

Сначала я увидела, как исчезла какая-либо мимика с его лица. Оно стало гладким, бесстрастным, как маска из самого белого мрамора, только что вынесенная из глубины усыпальницы. Потом, как его пальцы, лежавшие на столе, медленно разжались, будто отпуская последнюю надежду на адекватность происходящего. И наконец, как воздух вокруг нас потяжелел и зазвенел, наполнившись невидимой, колкой изморозью, которая заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание складываться в маленькие белые облачка.

— Ты... — он начал так тихо, что я едва расслышала, будто слова рождались не в горле, а где-то в глубине ледяного панциря. — Ты распустила слух... о моем... достоинстве... среди кухонной челяди.

Это был не вопрос. Это был приговор. И пока он его выносил, от его ладоней по дубовому столешнице поползли тонкие, ажурные паутинки инея. Они распространялись с тихим, зловещим потрескиванием, превращая полированное дерево в зимний пейзаж, в миниатюрную Арктику его гнева. Температура в кабинете упала на добрых десять градусов за секунду. В горле запершило от холода.

Вот оно. Имперское величие в гневе. Прямо как в сплетнях. Только вместо эпичного ледяного гнева на врагов, он вымораживал собственный кабинет из-за бабьих пересудов. Картина была до того идиотской, настолько нелепой и гротескной, что у меня внутри всё перевернулось от дикого, неуместного хохота, который я еле сдержала, прикусив внутреннюю сторону щеки до боли.

— Ой, всё! Царь-сосулька в ударе! Щас, погоди, сейчас тебе будет антураж! – прошипела я себе под нос, и вместо того чтобы оправдываться, резко развернулась и побежала к огромному оконному проёму.

На подоконнике в кадке цвел какой-то невероятно нежный, сиреневый цветок с бархатными лепестками,