Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Я фыркнула, водрузила кадку обратно на подоконник (цветок, кажется, вздохнул с облегчением, и один лепесток дрогнул в знак благодарности) и вытерла руки о штаны. Время текло, песок в имперских часах сыпался неумолимо. Мы оба это чувствовали, эту новую, общую пульсацию в висках. Не просто спешка. Азарт. Как перед выходом на ринг, когда уже знаешь стратегию противника.

— Придумывать уже нечего. Всё придумано, — сказала я, подходя к одному из его готических шкафов с видом полной безучастности, будто искала там запчасти для механизма, а не разыгрывала фарс на краю гибели. — Осталось сделать. А для этого тебе потребуется... новый образ. Более... чахоточный. Вид человека, которого изнутри медленно пожирает чужая, липкая магия.

Я потянула ручку шкафа. Дверца не поддалась. Заперто. Естественно. В этом замке всё, что представляло ценность, было под замком. Или под охраной. Часто, и то, и другое.

— Грим, — бросила я через плечо, уже наслаждаясь моментом. — Бледность. Синяки под глазами. Трещинки «магического распада» у висков. У тебя такое есть в хозяйстве? Или мне бежать к Орлетте и, краснея, объяснять, зачем мне срочно понадобилась «смесь для имитации предсмертной синевы с эффектом внутреннего гниения»? Она же художник. Может, и удивится, но поймёт.

Аррион, всё ещё сидя в кресле, медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки того недавнего смеха и всю навалившуюся тяжесть. Его взгляд стал тяжёлым, усталым, но в глубине острым, как игла, готовой к уколу.

— В гардеробной, — сказал он наконец, не глядя на меня, а уставившись в окно, где уже вовсю пробудилось утро, слишком яркое, простое и живое для наших тёмных, витиеватых дел. — Зелёный ларец у трюмо. Слоновая кость, инкрустация серебром... безвкусно. Подарок ко дню совершеннолетия. Там... там могут быть остатки. От придворных маскарадов. — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая, едкая, саморазрушительная ирония, которая всегда появлялась, когда он касался чего-то личного, давно похороненного под слоями долга. — Времен моей юности, когда подобные глупости ещё могли считаться забавой, а не тактикой выживания.

Его слова повисли в воздухе, и в возникшей паузе я смотрела на него. Просто смотрела. На этот профиль, отточенный годами власти. На тень от густых ресниц, легшую на ту самую щёку, где минуту назад дёргался мускул. Он не отводил взгляд от окна, будто там, в слепящем свете, было написано решение всех его проблем. Но я видела другое. Видела, как его горло сглотнуло один раз, медленно и с усилием, будто проталкивая не слово, а целый острый камень признания. Его пальцы, лежавшие на столе, были совершенно неподвижны, но я знала...., знала кожей, костями, какое нечеловеческое напряжение сквозит в этой каменной позе.

Он впускал меня туда.

Не в гардеробную. Не к зелёному ларцу. Не где хранились карты вторжения и указы, а в окаменевшие осколки того времени, когда он ещё не был Императором Льда. Когда он мог позволить себе безвкусицу, маскарад, глупость. Туда, куда не заходил, наверное, ни один живой человек за все эти годы. Даже он сам боялся туда входить, потому что это пахло не властью, а пылью, забвением и горьковатым привкусом того, что навсегда утрачено.

Это было больше, чем доверие. Доверие можно оказать телохранителю, поставщику информации, даже любовнице. Это была капитуляция. Молчаливая, добровольная, совершенная без единого пафосного жеста. Он отдавал мне на растерзание самое незащищённое — своего юношу, того, кого уже не существовало.

Между нами, в прозрачном, колком утреннем воздухе, повисла нить. Тонкая, как паутина, но выдерживающая вес целого мира. Нить из того самого доверия, что пахнет не шелком и не льдом, а пылью на крышке ларца, воском потухших свечей и горьковатой сладостью давно забытых вин. Она дрожала от напряжения, и одним концом была обёрнута вокруг его сжатого кулака, а другим, вокруг моего внезапно замершего сердца.

— Отлично, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, — Значит, марш в гардеробную, Ваше Бледное Высочество. Пришло время превратить тебя из грозы континента в изысканную тень былого величия. Только предупреждаю: если там, среди прочего, завалялись блёстки или стразы, я их тоже пущу в ход. Для создания эффекта «магического распада с элементами гламурного диссонанса». Зарек, я уверена, оценит такую… тотальную самоотдачу искусству. Ему такое и не снилось.

Он медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, поднялся из-за стола. Движение было таким тяжелым, будто он поднимал на свои широкие плечи невидимую, невероятно тяжёлую, сотканную из унижения и надежды мантию, не императорскую, горностаевую, а мантию той новой, жалкой и смешной роли, которую ему теперь предстояло играть перед врагом и перед всем миром. Он подошёл ко мне, и на миг, всего на миг, я подумала, что он снова попытается наложить вето, найти более изящный, более достойный, более императорскийспособ сохранить лицо.

Но он лишь молча, с невозмутимым видом, протянул руку к массивной медной ручке двери, встроенной в дубовую панель.

— Идём, — сказал Аррион просто.

Не как приказ. И не как просьбу. А как констатацию неизбежности. Приглашение в новую, абсурдную и смертельно серьёзную реальность, где императору, повелителю льда и стали, предстояло позволить девчонке с чужого мира, с набитыми кулаками, раскрасить себе лицо, как ярмарочной кукле, ради того, чтобы заманить и поймать призрак.

Я шагнула следом через порог, чувствуя, как дверь смыкается у меня за спиной, наглухо отделяя мир холодных расчётов, военных карт, сломанных печатей и ледяной ярости, от мира грядущего, отчаянного, сумасшедшего фарса. Самого важного. Самого дорогого. И самого идиотского фарса в нашей с ним, такой разной и такой сплетённой теперь, жизни.

Глава 11: Краска, лёд и неприличное предложение

Дверь в гардеробную закрылась за нами с мягким щелчком. Воздух здесь был другим, не как в кабинете с его запахом власти и пергамента, и не как в спальне с её утренней, сонной теплотой. Здесь пахло кедром, холодным шёлком и едва уловимым, знакомым одеколоном, сухим, древесным, совсем как он.

Я уже была здесь. Помнила эти строгие шкафы, идеальный порядок. Но сейчас