Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Я смотрю на него, на своего Андрея, огромными глазами и не могу произнести ни слова. Горло забито пылью и слезами. У меня на груди — чернеющее в тусклом свете пятно. Но я знаю, что это не моя кровь. Я жива.

— Андрей… — только и могу выдавить хриплым шепотом.

Мои пальцы касаются его лица, оставляя грязные следы на пыльной коже. Его ладони судорожно скользят по моим плечам, шее, ключицам, сминая пропитанный чужой кровью шелк. Он ищет пулевое отверстие, рваную рану под этим страшным красным пятном... и не находит. Вижу, как в его потемневших глазах на секунду застывает непонимание, а затем вспыхивает оглушительное, сбивающее с ног осознание...

Его женщина невредима.

Из груди Батянина вырывается судорожный, надломленный выдох — звук, в котором осыпается пеплом вся его стальная выдержка. Самый сильный человек в моем мире прямо сейчас буквально оседает, теряя точку опоры от обрушившегося на него облегчения.

— Я здесь, хорошая моя, я здесь... - шепчет он, прижимая меня к себе так крепко, что становится больно, но эта боль сейчас — самое лучшее, что я когда-либо чувствовала. — Всё кончено. Слышишь? Всё кончено.

Глава 53. Искупление

Пыль, поднятая рухнувшим металлом и выстрелом, всё ещё медленно оседает, кружась в лучах уличного света, но реальность уже вламывается в развороченную гостиную, сметая остатки этого жуткого кровавого уединения. Сквозь слипшиеся от гари ресницы я замечаю мелькающие лучи подствольных фонарей, разрезающие серую взвесь, а затем через перекошенные створки разбитой входной двери вижу, как в коридор врываются люди, двигаясь быстро и слаженно, как единый механизм.

Это люди Батянина...

Впереди всех, словно сорвавшийся с цепи пёс, бежит совершенно незнакомый мне парень. Широкоплечий, дерзкий, в тяжелых армейских ботинках и с таким хищно горящим взглядом, будто он пришел сюда рвать врагов голыми руками. Он явно не из корпоративной охраны — в нем слишком много неконтролируемой личной ярости.

— Чисто! Мордой в пол, сука, я сказал! — рычит он срывающимся от адреналина голосом.

Там, за остатками дверного проема, раздается глухой удар плоти о бетон, сдавленный хрип и сухой лязг наручников. И парень жестко, с явным наслаждением втаптывает Бейбарыса в пол, помогая бойцам Батянина скрутить стрелка.

— Это тебе аванс за Натаху, ублюдок мрачковский! — цедит он, с силой вдавливая колено между лопаток снайпера так, что у того отчетливо хрустят кости. — За сестру мою! Думали, поломаете девчонку и спрячетесь за спиной своего всесильного босса?!

— Яр, остынь. Оставь его нашим, — раздается следом холодный мрачный голос Артура Короленко. — Он нам нужен живым.

Незнакомец нехотя отступает, тяжело дыша, и бросает полный жгучей ненависти взгляд вглубь гостиной. Прямо на лежащего в луже крови Мрачко.

Его рык про сестру пробивается в моих ушах, как сквозь вату, и в звенящей голове короткой вспышкой проносятся недавние слова Германа о несчастной пленнице. Значит, этот бешеный парень — Яр Медведский. Пришел мстить. Рвать тех, кто растоптал его семью. Но эта чужая драма скользит мимо моего сознания, не задерживаясь, потому что сейчас мой мир сжался до одной точки. До запаха пороха и спазма в горле.

Короленко влетает в гостиную следом за Яром, водя стволом пистолета из стороны в сторону. Его взгляд жестко сканирует разгромленную комнату, зависает на рухнувшем вентиляционном коробе и, наконец, натыкается на нас.

Но Батянин даже не поворачивает головы на появление своих людей. Он глух ко всему миру, держа меня так, словно я могу в любую секунду раствориться в этом пыльном воздухе.

— Я цела... цела... - всхлипываю я, вцепившись в жесткую ткань его куртки.

Меня колотит. Крупная, неудержимая животная дрожь сотрясает всё тело от переизбытка адреналина. Я делаю судорожный вдох, пытаясь заставить легкие работать нормально, и, чуть отстранившись от Батянина, перевожу расфокусированный взгляд на пол.

Время снова застывает, превращаясь в вязкий кисель.

Возле нас, среди кусков рваного гипсокартона и битого хрусталя, лежит Герман. Он завалился на спину, нелепо раскинув руки, и под его телом по светлому паркету угрожающе быстро расползается темная, блестящая лужа.

Смотрю на него, и у меня внутри что-то словно ломается.

По всем законам логики я должна сейчас испытать злорадство или хотя бы облегчение. Но моя глупая, не поддающаяся никакому контролю эмпатия срабатывает в обход рассудка. Я вижу перед собой не могущественного теневого босса и не садиста, который только что приставлял ствол к моему виску, а изломанного человека, который принял пулю, предназначавшуюся мне.

Мягко, но настойчиво упираюсь ладонями в грудь Батянина, пытаясь отстраниться. Его хватка становится только крепче. Жесткие, перепачканные гарью ладони обхватывают мое лицо, не давая отвернуться.

— Куда? — требовательно спрашивает он хриплым, сорванным шепотом, в котором звенит абсолютный, тотальный контроль, смешанный с животным страхом за меня. Он смотрит так, будто готов переломать кости любому, кто ко мне приблизится.

Я накрываю его запястье своей дрожащей рукой, и только тогда этот огромный суровый мужчина с тяжелым выдохом разжимает пальцы, сдаваясь перед моей слабостью.

Забыв о страхе, об охране, о том, как это выглядит со стороны, подхожу на негнущихся ногах к Мрачко и опускаюсь рядом с ним на колени. Мне плевать на расползающуюся кровь, пропитывающую подол, и едкую пыль, въедающуюся в саднящую кожу. По щекам сами собой текут горячие слезы тяжелой и совершенно необъяснимой человеческой жалости.

Услышав шорох, Герман с мучительным усилием медленно поворачивает ко мне голову.

Его лицо кажется мертвенно-бледным, с заострившимися чертами, а на губах с каждым коротким, сипящим выдохом пузырится розовая кровавая пена. Он смотрит на мои мокрые щеки, и вдруг... кроваво, как настоящий псих, улыбается. Искренне и азартно, словно игрок, который всухую проиграл самую важную партию в своей жизни, но остался искренне восхищен красотой финальной комбинации.

— Вот же... умора... - хрипит он, с трудом глотая воздух. — Сдохнуть... из-за того, что пожалел... любимую игрушку...

Он переводит мутный взгляд на мои слезы, и в его глазах мелькает злое, но почти умиротворенное удовлетворение.

— Почему... ты ревешь? — булькает он, и его кадык дергается от попытки сглотнуть. — Плачешь обо мне... Я же... монстр, Лиза.

В голове вдруг вспыхивает совершенно неуместное дурацкое воспоминание. Тот день, когда я еще считала его просто чудаковатым инвестором, а он вдруг, глядя куда-то сквозь меня, глухо обронил, что в детстве мать никогда не покупала ему раскраски. «Жизнь сама тебя раскрасит без твоих каракулей», — чеканила она, требуя от