Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Наверное, именно этот сломанный, так и не раскрасивший свое детство мальчишка сейчас смотрит на меня из глаз умирающего врага Батянина.

Я ничего не отвечаю, потому что слова сейчас не имеют никакого смысла. Лишь отрицательно качаю головой, глотая соленый ком в горле, и инстинктивно, по-матерински тепло и бережно, провожу дрожащими пальцами по его холодеющему лбу, смахивая серую бетонную пыль.

От этого простого человеческого жеста Герман вздрагивает, словно его ударило током, и его губы кривятся в слабой мучительно-горькой усмешке. Как будто он только сейчас, на самом краю бездны, ощутил, чего был лишен всю свою жизнь.

— Что ж, если уж и подыхать... - шепчет он едва слышно, глядя на меня так, словно пытается забрать этот момент с собой во тьму. — ...то только на руках у такой, как ты... зная, что ты будешь жить... раздражая этот грёбаный мир своей нелепостью... глупая женщина.

Он называет меня глупой и раздражающей, но в этом звучит какое-то странное, искаженное благоговение перед силой, которую он так и не смог сломать.

Сзади раздаются тяжелые шаги. Взгляд Германа с невероятным усилием перекатывается на подошедшего Батянина, который опускается на одно колено прямо в кровавую лужу, плечом к плечу со мной.

Я задерживаю дыхание. Герман напрягает челюсти, и в его глазах вспыхивает загнанная гордость. Он ждет удара. Ждет торжества победителя, издевки или хотя бы ледяного презрения, с которым они смотрели друг на друга десятилетиями.

Но Батянин смотрит на брата в упор без привычной маски глухой ненависти, с суровой усталостью.

— Пришел… лекции читать? — выплевывает Герман вместе со сгустком крови, пытаясь защитить свое амплуа монстра до конца. — Или… добивать будешь? Давай.

Батянин опускает взгляд на огромную рану в груди брата, затем переводит его на мое лицо, залитое слезами, и снова смотрит в глаза Герману.

— Ты закрыл её своей спиной, — ровно произносит он.

Герман скалится, обнажая окровавленные зубы и дыша с заметным трудом.

— Не обольщайся… правильный ты наш. Я просто… жадный. Снайпер охренел, а она... моя добыча.

— Я знаю, — спокойно обрывает его Батянин. — Ты всю жизнь был эгоистичной тварью, Гера. И подохнешь ею.

Мрачко вздрагивает. Услышать забытое, полудетское «Гера» из уст Андрея — это как получить тихий удар под дых.

— Но сегодня ты сохранил жизнь моей женщине, — продолжает Батянин. — Ты мог дать ей умереть, но встал под пулю. Так что всё. Долг закрыт. Мы в расчете, брат.

Слово «брат» падает в звенящую тишину разрушенной гостиной тяжелым камнем, и глаза Германа потрясенно расширяются. Он даже перестает сипеть, уставившись на него. Эти два коротких слова — «в расчете» и «брат», — парализуют его.

Я смотрю на его застывшее лицо и по этому глубочайшему шоку в тускнеющих зрачках вдруг с пугающей ясностью всё понимаю. Батянин ведь ни разу его так не называл. Ни единого раза, даже в шутку, даже в самой ядовитой издевке с того самого проклятого дня, когда Герман убил их отца и усадил мать Андрея в инвалидное кресло. Батянин тогда просто стер саму суть их родства. И сейчас получить это слово обратно, услышав его без издевки на краю могилы...

Пуля просто оборвала бы его жизнь. А это короткое, давно забытое слово вдруг коснулось того сломанного, недолюбленного мальчишки внутри него, который всю жизнь так отчаянно и жестоко пытался доказать, что он хоть чего-то стоит.

Всю свою жизнь он вел эту кровавую войну, строил теневые схемы, шел по головам и разрушал чужие судьбы. Делал всё это только для того, чтобы доказать мертвому отцу и этому миру свою значимость, чтобы заставить Батянина ненавидеть его так же сильно, как ненавидел он сам. А оказалось… что всё это время можно было просто остановиться.

Просто обнулить счета и быть прощенным.

Быть братом...

В его затухающем стекленеющем взгляде мелькает ошеломляющее, почти детское удивление. Оказывается, всё могло быть иначе. Вся Мрачковская империя зла не стоила ровным счетом ничего.

Из уголка его глаза, прочертив светлую влажную дорожку по покрытой цементной пылью щеке, скатывается единственная слеза. Герман не пытается её скрыть, лишь слабо дергает в последней кривой полуулыбке уголком рта.

— В расчете… — выдыхает едва слышно, словно пробуя это слово на вкус, и переводит угасающий взгляд на меня.

Его грудная клетка опадает в последний раз...

И Герман Мрачко медленно закрывает глаза навсегда.

В развороченной комнате становится так тихо, что слышно лишь, как гудит сквозняк в выбитых окнах. Батянин молча протягивает руку и просто опускает веки на застывшем лице брата. Вот и всё. Конец их многолетней войны.

Но тут тишину грубо ломает громкий хруст битого стекла.

К нам подлетает тот парень — Яр Медведский, — даже не глядя вниз. Ему вообще побоку и погибший Мрачко, и лужа крови, пачкающая его ботинки, и то, что только что рухнула целая теневая империя города. От дерзкого боевика, который пару минут назад с мстительной яростью ломал снайпера в коридоре, не осталось и следа.

Сейчас передо мной стоит просто взмыленный, доведенный до ручки парень. Шальные глаза лихорадочно мечутся по разгромленной гостиной, грудь тяжело ходит ходуном, а пальцы так вцепились в оружие, что костяшки подрагивают.

— Андрей Борисович... - хрипло выдыхает он, глотая пыльный воздух. — Вы её не видели?

Батянин медленно поднимает голову, всё еще крепко прижимая меня к себе.

— Кого?

— Сестру мою! — голос Яра срывается, и в этом звуке бьется столько настоящей живой паники, что у меня аж мурашки по спине бегут. Он делает нервный рывок вперед, едва не наступив на руку Германа. — Этот урод держал её где-то здесь. Ваши люди прочесали весь этаж, её нигде нет! Да где же она?!

Смотрю на его отчаянное лицо, и вся эта мафиозная шелуха мигом отступает на задний план. Передо мной просто обычный брат, который до одури боится за свою сестренку. Мне ли не знать, каково это — сходить с ума от страха за родную кровь.

Я тяжело вздыхаю и устало провожу перепачканной дрожащей ладонью по лицу, заставляя себя сбросить липкое оцепенение. Затем тихо сообщаю ему:

— Ищи сестру в подвале. Он прятал её там.

Глава 54. Тишина после бури

После спертой атмосферы развороченного логова Мрачко, уличная прохлада кажется почти нереальной. Но я её практически не чувствую. Для меня всё происходящее сейчас скрыто за какой-то толстой ватной стеной, гасящей звуки и искажающей перспективу.

Вокруг творится настоящий