Личный лекарь вражеского генерала - Настя Ильина

сорвались молнии. Они били в стражников, что пытались прорваться ко мне, разбрасывая их в разные стороны. Воздух наполнился запахом озона, и на миг зала озарилась ослепительной вспышкой.

Рядом с ним встала женщина в тёмно-синих одеждах. Её движения были плавными, почти танцевальными, но там, где она проводила рукой, воздух замерзал, превращаясь в ледяные кристаллы. Стражники, попавшие в эту зону, застывали на месте, покрываясь коркой льда, не в силах пошевелиться.

Молодой парень, почти мальчишка, метнулся вперёд, и от его ладоней пошёл жар. Огненные шары срывались с пальцев, прожигая доспехи, заставляя врагов с воплями отступать. Он смеялся — звонко, по-юношески беззаботно, словно это была игра, а не битва не на жизнь, а на смерть.

Старый даос с посохом — я узнала в нём того самого лекаря, что помогал мне в лагере Линь Яня — касался стражников своим оружием, и те каменели на месте. Серые изваяния застывали в самых нелепых позах, навеки запечатлённые в моменте атаки.

А вокруг них, поддерживая, прикрывая, исцеляя, кружились другие. Изумрудные нити их силы переплетались с моим светом, и я чувствовала эту связь — тонкую, но неразрывную. Я была не одна.

Цзян атаковала снова и снова. Чёрные щупальца, когтистые лапы, звериные морды — тьма принимала тысячи форм, и каждая несла смерть. Я отбивалась, как могла, но силы были неравны. Изумрудный свет меркнул с каждой атакой, с каждым ударом.

— Слабая! — захохотала Цзян, и тьма вокруг неё сгустилась до непроглядной черноты. — Ты даже не представляешь, на что я способна!

Она воздела руки к потолку, и вся тьма, что копилась в зале, рванулась к ней, впитываясь в её тело, делая её больше, сильнее, страшнее. Тень её выросла до гигантских размеров, нависла надо мной, готовая раздавить.

Я упала на колено. Руки дрожали, дыхание сбивалось, кровь текла из носа, из уголков губ. Изумрудный свет едва теплился на кончиках пальцев.

— Сяомин! — крик Линь Яня прорвался сквозь грохот битвы. Он рвался ко мне, отбиваясь от стражников, что вставали на его пути, но их было слишком много. — Сяомин, держись!

Я подняла голову. Посмотрела на него — моего генерала, моего мужчину, мою любовь. На его лице, перепачканном кровью и пылью, застыло отчаяние. Он тянул ко мне руки, и я видела, как в его глазах борется надежда с ужасом.

«Я не могу проиграть», — подумала я. — «Не могу. Ради него. Ради нас».

И в этот миг золотой свет, дарованный богиней, вспыхнул снова.

Он пришёл не изнутри — он пролился сверху, как в тот раз, когда Нюйва явилась мне. Но теперь это было иначе. Теперь это был не дар богини — это был мой собственный свет. Тот, что я носила в себе всю жизнь. Тот, что раскрылся, когда я спасла Линь Яня в горах. Тот, что креп с каждым днём, с каждой битвой, с каждым мгновением, прожитым рядом с ним.

Золото окутало меня, тёплое, живое, пульсирующее. Оно подняло меня с колен, расправило плечи, наполнило каждую клеточку невиданной мощью.

Цзян отшатнулась. Впервые в её глазах мелькнул настоящий страх. Снаружи дворца слышался лязг металла — стража генерала юга оказывала сопротивление армии Линь Яня.

— Это... это невозможно... - прошептала наложница. — Ты должна была умереть! Твой источник разрушен!

— Мой источник, — я шагнула к ней, и золотой свет толкнул тьму назад, — не в ядре. Мой источник заключается в любви. В вере. В надежде.

— Что за чушь! — взвизгнула она, обрушивая на меня всю свою мощь.

Чёрный смерч взметнулся к потолку, срывая витражи, ломая колонны, круша всё на своём пути. Он нёсся на меня, готовый стереть в порошок.

Я подняла руку.

И золотой свет ударил навстречу.

Он был прекрасен — чистый, ослепительный, как само солнце. Он растёкся по залу волной, и там, где он касался тьмы, та исчезала, сгорала, испарялась, не оставляя и следа. Чёрный смерч столкнулся с золотым сиянием — и рассыпался прахом.

Цзян закричала. Её тело сотрясалось, чёрная энергия вытекала из неё, как вода из пробитого кувшина. Она корчилась, извивалась, пыталась удержать свою силу, но золотой свет был неумолим.

— Нет! Нет, не может быть! Я столько лет... я столько сил... я...

Она падала на колени, и с каждым мгновением становилась всё меньше, всё слабее, всё человечнее. Чёрные одежды обвисли на иссохшем теле, волосы поседели, кожа покрылась морщинами.

— Ведьма... - прошептала она, глядя на меня пустыми глазами. — Ты куда страшнее меня, проклятая ты ведьма!..

И рассыпалась пеплом.

Золотой свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

В зале воцарилась тишина.

Даосы замерли, глядя на меня с благоговением. Стражники побросали оружие. Король, съёжившийся на троне, смотрел на меня с ужасом, не в силах вымолвить ни слова.

А я стояла посреди всего этого хаоса, чувствуя, как силы покидают меня, как подкашиваются ноги, как мир начинает плыть перед глазами.

И упала бы, если бы не Линь Янь.

Он подхватил меня в последний момент, прижал к себе, зарылся лицом в мои волосы, и я чувствовала, как дрожит его тело, как быстро и отчаянно бьётся его сердце.

— Сяомин... Сяомин... - шептал он, и в этом шёпоте было всё. Любовь. Страх. Облегчение. Благодарность. — Ты жива... ты жива...

— Жива, — выдохнула я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — И, кажется, даже не собираюсь умирать. Вопреки словам богини.

Линь Янь засмеялся — сквозь слёзы, сквозь дрожь:

— Глупая. Безумная. Самая храбрая женщина на свете. Моя Сяомин.

— Твоя, — согласилась я, проваливаясь в спасительную темноту. — Всегда твоя.

Последним, что я услышала, был голос вдовствующей королевы:

— Уведите короля и заключите его в темницу до вынесения приговора. Приготовьте покои для принцессы Цзинь. Самые лучшие покои!..

Глава 38

Сознание возвращалось медленно, ленивыми волнами накатывая на берег реальности. Сначала я почувствовала запах — тонкий аромат сушёных пионов, тех самых, что матушка всегда ставила в моей комнате в вазу из голубого фарфора. Потом ощутила знакомое тепло. Мягкое, уютное, совсем не похожее на холод дворцовых коридоров или походных шатров. Ощущение дома, где я выросла, где была по-настоящему счастлива, захлестнуло высокой волной.

Я попыталась открыть глаза, и это оказалось невероятно трудно — веки словно налились свинцом. Я заставила себя, потому что где-то рядом слышались всхлипывания. Тихие, сдавленные, знакомые до боли.

Матушка.

Она сидела у моей постели, сжимая мою руку в своих ладонях, и плакала. Слёзы катились по её щекам, падали на одеяло, расшитое золотыми лилиями, и я вдруг осознала —