Наследница Звездного Света - Амали Ховард

углов помещений для прислуги. Я проскальзываю мимо конюшен и затем возвращаюсь, чтобы войти внутрь. Мне нужна другая одежда. Это объемное свадебное одеяние больше мешает, чем помогает. Но конюшня не пуста. Разномастная группа слуг и грумов сбилась в передних стойлах. Один из них размахивает граблями, в то время как лошади в соседних стойлах беспокойно ржут.

— Я не причиню вам вреда, — мягко говорю я. — Мне нужна одежда.

Они смотрят на меня огромными глазами. Я уверена, что должна выглядеть живописно в своем наполовину разорванном, грязном свадебном платье. Я сбрасываю тяжелый вышитый жакет с плеч и кладу его на землю. Для них это целое состояние. Одни только жемчужины принесли бы огромную сумму.

— Честный обмен, — говорю я, наблюдая, как они совещаются между собой. Полная женщина кивает мужчине с граблями. Он указывает на оружейную комнату слева от меня, и облегчение наполняет меня. Я не хочу причинять вред невинным. Сгорят только виновные.

Внутри комнаты я нахожу несколько пар свободных брюк, висящих на колышке, вместе со сложенными рубашками и туниками. Они пахнут чисто, но все по крайней мере на три размера больше. Но что угодно лучше, чем эти бесполезные куски шелка. Я снимаю одну из рубашек с полки, и затем мой взгляд падает на полированную кожаную одежду для верховой езды, висящую рядом. Она похожа на тот ансамбль, который носила королева, когда мы впервые встретились на главном дворе, после того как вуаль Лале решила совершить побег.

Забавно, что кусок ткани, сделанный моей лучшей подругой, обладал правильными инстинктами. Мне тоже следовало бежать. Может, она была бы еще жива.

Мои мысли обращаются к ухмыляющемуся садовнику со двора, который помешал ее побегу. В каком-то смысле он тогда тоже поймал меня.

И он лгал. Принц лжи.

Он ничто для тебя.

С мрачной решимостью я стягиваю остатки свадебного платья и натягиваю леггинсы и мягкую серую тунику. Я завязываю ее сзади, чтобы сидела плотнее, а затем натягиваю кожаную амуницию королевы. Морварид явно намного худее меня, потому что мне кажется, будто жесткий корсет перекрывает все дыхательные пути. Я ослабляю боковые пряжки и делаю долгожданный вдох. С этой поправкой я могу дышать, и это защитит меня от стрелы в грудь, так что цель оправдает средства.

Я застегиваю наручи и, наконец, бронированные наголенники. Я роюсь в нижних полках оружейной, чтобы найти пару прочных сапог, которые подходят. Наконец, я засовываю нож за пояс. Это не мой кинжал, но сойдет.

Вспышка света ловит край моего зрения, и я разворачиваюсь, готовая к бою, но это всего лишь моя любимая старуха, сидящая в углу.

— Делаешь последний бой, Вена? — спрашиваю я ее.

— Осторожно, Хранительница Звезд, — говорит она певучим голосом, который действует мне на нервы. Я не в лучшем настроении, чтобы иметь дело с ее пафосными виршами. — Ты ступаешь по пути бездны, незримого.

И понеслось.

— Разве не этого ты хотела? — говорю я, широко раскинув руки. — Со всей своей многословной болтовней? Чтобы я стала хозяином звезды? Взяла контроль? Что ж, именно это я и делаю.

— Нет, дитя, звезда владеет тобой. — Она поднимает руку, и весь свет в комнате гаснет. Кроме меня. Я свечусь, но свечение окрашено тенями, ползущими по его краям. Струйки дымчатых чернил вползают внутрь, как песчаные черви, отравляя жемчужное сияние моей ауры. Она проводит ладонью по направлению ко мне. — Если ложь победит, ты пропадешь. Все будет потеряно.

— Ты этого хотела, — говорю я. — Ты сказала мне, что я буду горьким, прекрасным концом.

Она печально качает головой.

— Ты — конец. Ты была создана, чтобы защищать, но ты также была создана, чтобы разрушать. Как таковая, ты держишь равновесие в своих руках. Судьбы склонятся перед твоей волей, как и звезды, что направляют небеса.

— Ты можешь хоть раз сказать прямо, что имеешь в виду? — огрызаюсь я в ярости.

— Вся жизнь умрет с тобой.

Еще больше крови на моих руках. Так много, что я промокла в ней насквозь. Тону в ней, как камень. Я падаю на колени, когда прилив боли пронзает меня в центре груди. Месть отступает на второй план, и все, что я чувствую — это пустая боль, складывающаяся в центре моей груди, там, где раньше было мое сердце — смерть Лале, предательство Рошана, моя быстро угасающая надежда.

— Что со мной происходит? — задыхаюсь я, хватаясь за грудь. — Так больно.

— Самые драгоценные вещи в мире имеют свою цену.

— Дай угадаю, как любовь?

— Да, — соглашается она.

Мои слезы теперь текут свободно, зля меня еще больше. Я лучше буду чувствовать ничего, быть бесчувственной, чем чувствовать это горе, разрушающее меня изнутри и сдирающее мою душу в кровь. Любовь делает тебя уязвимой. Она заставляет тебя страдать и гореть. Она заставляет тебя желать невозможного. И когда ты не получаешь этого, тебе остается винить только себя за глупые желания и надежды на что-то недостижимое с самого начала. Как бы я ни презирала Морварид, она была права. Любовь делает тебя гребанной слабой.

— Ты ошибаешься, — выдавливаю я. — Любовь — это ложь.

— Сурайя. — Голос моей матери.

Я вздрагиваю. — Я не хочу слушать, что ты скажешь.

— Ты должна позволить себе чувствовать. Если ты не сделаешь этого, это сломает тебя.

— Нельзя сломать то, что уже сломано.

Она приближается, и я вдыхаю запах пионов.

— Нет, моя дорогая жар-птица, ты сильнее, чем думаешь.

— А ты ошибаешься. Я позволяю себе чувствовать, — говорю я. — Я чувствую ненависть, и ярость, и боль. Я убью Джаведа и его мать, если она еще жива с той мерзкой силой, которую воплощает, и я изгоню это обратно в дыру, откуда оно пришло.

— Не поддавайся лжи, моя сладкая Сурайя, любовь моя. Найди правду. Свою правду.

Как ни странно, ее слова перекликаются с разговором, который у нас был с Араном при первой встрече — и его предупреждением, что ложь ведет к пути тьмы. Я также помню свою уверенность, что никогда добровольно не причиню вреда ни одной душе, и вот я здесь, в нескольких ударах сердца от того, чтобы выпотрошить любого, кто меня обидел. Эта мысль заставляет меня колебаться, но я стискиваю зубы. Мне все равно. Джавед и его мать заслуживают своей участи. Как и Скавы.

Это тоже не их вина.

Я изгоняю и этот голос разума и сострадания.

— Знаешь, Вена, я начинаю думать, что ты — это ложь. — Я поворачиваюсь к видению с лицом моей матери, чувствуя, как благословенное онемение берет верх. Я приветствую ясность, которую приносит тьма. — А теперь убирайся, старуха,