Я вылечу тебя - Джиджи Стикс

Из-за Долли нас исключили из школы, хотя я была не виновата. Мама не может справиться с выходками Долли, поэтому нас обоих отправляют в летний лагерь.

Вот почему я смотрю в окно на сельскую местность. День чудесный, солнечный свет пробивается сквозь листву высоких деревьев, но я не могу наслаждаться им, потому что Долли сверлит меня взглядом.

Может, просто остановимся и выпустим ее в лесу, как дикое животное? Там она была бы счастливее, живя как Маугли среди волков.

Как раз в тот момент, когда я представляю, как она вылавливает муравьев из меда, ее нога опускается на мое бедро, оставляя грязный след на моих шортах цвета хаки.

— Мы уже скоро приедем? — хнычет она.

Я разворачиваюсь на сиденье и пинаю ее по голени, желая сломать кость.

Она визжит:

— Папа, Эми меня пнула!

— Прекратите, вы оба! — рычит папа с переднего сиденья. — У твоей матери и так нелегкая жизнь. Именно из-за такого поведения она тебя бросила.

Эти слова бьют меня под дых. Мама ненавидит меня, хотя я не сделала ничего плохого.

Я ловлю взгляд отца в зеркале заднего вида и съеживаюсь. Он думает, что это я начала, но я бы хотела, чтобы он знал правду. Все началось с Долли.

Она как тень из той сказки, вечно где-то рядом и творит зло, которое почему-то никогда не связывают с ней. Почему она просто не умрет?

Мы проезжаем мимо жуткой водонапорной башни, похожей на ржавый чайник на сваях. Папа въезжает в узкое пространство между двумя заросшими живыми изгородями, и я вцепляюсь в ремень безопасности. Ветви тянутся к машине и царапают ее по бокам, от чего по спине бегут мурашки.

Мы как будто на автомойке, только вместо щеток на нас нападает сама природа. У меня учащается дыхание, и я отворачиваюсь от окна.

Корни хрустят под колесами, как гигантские кости, а листва смыкается вокруг нас, словно нас пожирает какой-то чудовищный зверь.

Долли кричит:

— Папа, останови машину. Мы сейчас умрем!

Мое сердце бешено колотится. Я ненавижу свою сестру, но, может быть, она права. Может быть, папа бросил нас в лесу, как Гретель и ее жалкую пародию на Гретель, потому что у него наконец-то появился сын. Может быть, поэтому папа оставил чемоданы, которые мама собрала для нас, со своей помощницей Бекки. Что, если мы проведем остаток жизни в этой хижине?

Когда папа не обращает внимания на Долли, я смотрю на его профиль. Его взгляд прикован к дороге, такой узкой, что ее почти не видно, а руки так крепко сжимают руль, что побелели костяшки пальцев.

Долли толкает меня в бок и кричит:

— Скажи что-нибудь!

Мои губы приоткрываются, чтобы произнести слова, но я сжимаю их. Почему я должна помогать девушке, которая пыталась распороть мне живот канцелярским ножом на глазах у наших друзей?

Она уже несколько месяцев ко мне придирается, говорит, что я что-то сломала или взяла ее вещи, хотя я этого не делала. Она обвиняет меня в том, что я намочила ее постель, хотя я бы ни за что не зашла в ее вонючую комнату. Всякий раз, когда я показываю кому-то, что она причинила мне боль, они всегда возвращаются и обнаруживают, что она сделала то же самое с собой.

Поэтому я молчу и позволяю ей выть и скулить, как банши.

Земля под нами выравнивается, и сквозь листву пробивается свет. Долли наконец затыкает свой болтливый рот, когда машина выезжает из зарослей и едет по гравийной дорожке, по обеим сторонам которой растут живые изгороди.

Краем глаза я вижу, как она смотрит на меня так, будто это я виновата в ее панической атаке. Не обращая на нее внимания, я поворачиваюсь к папе и спрашиваю:

— Это и есть «Три судьбы»?

— Почти, — отвечает он беззаботным голосом.

Уголки моих губ подрагивают. Я знаю, что лучше не ухмыляться, когда Долли в таком настроении. Она, наверное, вырвет у меня клок волос. Снова. На этот раз она даже не будет ждать, пока папа отвернется. После того, как она выкинула трюк с ножом в школе, все знают, что у нее проблемы. Меня наказывают только потому, что я ее однояйцевый близнец. Это несправедливо.

Мы продолжаем идти по извилистой тропинке, пока не доходим до высокого забора, увенчанного колючей проволокой. За забором еще больше деревьев. Они такие густые, что я не вижу, что там, за ними. Мы можем оказаться где угодно.

Наконец мы доходим до ворот. Папа останавливает машину у ворот и достает телефон, чтобы позвонить. Я украдкой смотрю на Долли, ее лицо бледнее разбавленного молока. Наверное, сейчас самое время спросить, что происходит, но какой в этом смысл? Это она втянула нас в эту передрягу.

Ворота распахиваются, и папа въезжает внутрь.

Через несколько минут я замечаю бетонное здание, спрятанное за высокими деревьями. Оно состоит из прямых линий и квадратных форм, с узкими окнами и металлической дверью. Я вижу его только потому, что солнечный свет отражается от стекла и сверкает сквозь листву.

Долли слишком увлечена тем, что разглядывает поросший травой двор по другую сторону деревьев, где группа девочек в синих футболках отрабатывает боевые приемы под руководством инструктора-блондинки. Они нашего возраста, но выглядят как роботы со своими заученными движениями. У меня перехватывает дыхание при мысли о том, чтобы пополнить их ряды.

— Что они делают? — спрашивает Долли.

Я качаю головой, меня тошнит. Когда мама рассказывала о «Трех судьбах», я представляла себе летний лагерь как домики, костры, поделки и каноэ. А это больше похоже на армейский учебный центр.

Папа паркуется рядом с чудаками, выключает двигатель и смотрит на нас в зеркало заднего вида.

— Если бы вы, девочки, не так сильно расстраивали свою маму, то сейчас были бы в школе со своими друзьями. Если будете следовать правилам и слушаться инструкторов, она, может быть, захочет, чтобы вы вернулись.

У меня перехватывает дыхание. Я так злюсь на Долли за то, что она заставила маму меня возненавидеть.

— А что, если только один из нас хороший? — спрашиваю я.

Папа поворачивается на стуле и вздыхает.

— Твоё поведение вредит беременности твоей матери. Она говорит, что сначала родится этот ребёнок.

У меня внутри всё сжимается от страха. Что, если мама решит, что ей нужен только один ребёнок, и мы никогда не вернёмся