В Глубине - Эли Хейзелвуд

— Адвокат?

— Я поспрашиваю. Что сказал твой тренер?

— Он не ответил. Даже если мы запросим повторный тест, чемпионат NCAA уже на носу. Успеют ли они? Меня могут дисквалифицировать, и... — Она обрывает фразу, крупные слезы катятся по щекам, и я притягиваю её к себе.

— У тебя есть окно в двадцать четыре часа, чтобы запросить повтор, верно? — спрашивает Лукас.

— Да.

— Стэнфорд берет это на себя или нам заняться?

— Они сделают.

— Хорошо. — Лукас кивает, и узел напряжения в моей груди медленно ослабевает. Всё дело в том, как он это раскладывает: планы, сроки, список дел. — Пока не беспокойся. Ты не принимала стероиды, значит, происходит что-то другое, и мы докопаемся до истины. Сейчас сосредоточься на том, чтобы протрезветь. Утро вечера мудренее.

— Я не смогу уснуть, пока этот кошмар не закончится. — Пен вытирает глаза. — Как мне вообще функционировать? Что я буду делать, если не смогу прыгать?

— Я отвезу тебя домой и... — Он замолкает, когда я ловлю его взгляд в зеркале и качаю головой. Я могу только представить, как напугана Пен. Мы, спортсмены, строим всю свою личность вокруг соревнований. Я на собственном опыте знаю, как выбивает почву из-под ног потеря возможности выступать. Я определенно не хочу, чтобы она оставалась одна.

— Я не думаю, что тебе стоит быть одной, — говорю я. — Почему бы тебе не пожить у меня пару дней?

Её глаза округляются. — Правда?

— Конечно. Посмотрим телек, поболтаем.

— Но у тебя ведь узкая кровать?

— Ты ляжешь на неё, а я на диван.

— Не хочу тебя так стеснять. И разве твоя соседка не полная стерва?

Я морщусь. — Она определенно старается.

— Тогда не забивай голову. Люк, можно я останусь у тебя? Хасану и Кайлу будет всё равно.

Я замираю. Лукас тоже. Его глаза снова находят мои, и страх за Пен заставляет меня быстро кивнуть.

— Ладно, — говорит он в конце концов. Не думаю, что он в восторге, но Пен этого не видит.

— Какое облегчение. — Она шмыгает носом. — Люк, у тебя случайно нет...

Он уже протягивает ей коробку с салфетками. Через пять минут они высаживают меня у дома.

* * *

Виктория заявляет: — Ах да, три вида пыток. Вырывание ногтей, пытка водой и ожидание, пока аккредитованная WADA лаборатория сделает то, за что ей платят.

Тренер Сима косится на неё, но в её словах есть доля правды. Процедуры повторного тестирования высасывают душу своей длительностью, даже если их ускоряют, чтобы дать Пен шанс на NCAA.

Моральный дух ниже плинтуса. Дни ползут в напряжении. Помощники тренера шепчутся, умолкая, когда я прохожу мимо. Я замечаю, как один из ватерполистов заглядывает в шкафчик Пен, надеясь найти тайник со шприцами. В четверг, после того как я ошибаюсь в прыжке и получаю легкое сотрясение, тренер Сима распекает меня за безответственность — а потом грубо извиняется, когда врач отправляет меня домой отдыхать.

— Пен — героиня, — говорю я Бри в четверг, глядя, как Пен идеально выполняет два с половиной оборота назад. Она держится с высоко поднятой головой, приходит на тренировки, выкладывается по полной.

— Еще бы. Я бы уже была как букашка, тонущая в луже.

Я ставлю себя на её место и не могу представить, как можно держаться так же хорошо.

Мы проводим много времени вместе — тренировки, еда, учеба. Всё оставшееся время она проводит с Лукасом. Мы с ним договорились, что Пен мы нужны и что её нельзя оставлять одну.

И всё же.

Ревность — это уродливо, напоминаю я себе. Зависть — еще уродливее. Тем более, когда она направлена на человека в беде. Пен — моя подруга, и я горжусь Лукасом за то, что он надежен и стабилен, за то, что сопровождает её в лабораторию или слушает адвоката. Он следит, чтобы она спала, ела и оставалась здоровой. Если бы его поддержка бывшей в беде была для галочки, я бы уважала его гораздо меньше.

Но я скучаю по нему.

Когда мы переписываемся, речь в основном о ней. «Она в порядке? Нужно что-нибудь? Я высаживаю её у Эйвери. Окей, я на месте».

Когда он уезжает на свой чемпионат NCAA в Джорджию, Пен возвращается в свою квартиру, и я тоже переезжаю к ней. Мы делим её маленькую кровать, смеясь над тем, как пинаем друг друга во сне. Мы избегаем навязчивой проверки почты. Мы смотрим по телевизору, как Лукас снова становится собой — невыносимым победителем.

— Просто еще один день в офисе, — размышляю я, глядя, как он выбирается из бассейна, пожимает руку парню из Калифорнийского университета, пришедшему вторым. Вода стекает по его татуировке, по технологичному костюму. Он наклоняется, чтобы выслушать тренера Урсо, перечисляющего его ошибки даже после победы. Он почти не улыбается. А когда улыбается — это не по-настоящему. Я знаю разницу. — Он так доминирует в своем спорте, и при этом его это так мало заботит.

Пен хмурится. — Он делает вид, что всё дается ему легко, но когда он был моложе и у него были проблемы... тебя тогда не было, но я видела, как сильно это било по его мозгам. Его это заботит.

Раньше я думала, что Пен знает все глубины и мели Лукаса, знает то, чего он не показывает мне. Теперь я понимаю, что её восприятие Лукаса застыло. Для неё он — шестнадцатилетний мальчишка, а не тот мужчина, которым он стал.

Этой ночью мой телефон вибрирует.

ЛУКАС: Всё в порядке?

Пен тихо дышит рядом со мной.

СКАРЛЕТТ: Ага. Она спит.

ЛУКАС: А ты?

СКАРЛЕТТ: Не сплю.

ЛУКАС: Но ты в порядке?

СКАРЛЕТТ: Да.

Тени древесных ветвей пятнают потолок.

СКАРЛЕТТ: Лукас?

ЛУКАС: Да?

СКАРЛЕТТ: Поздравляю с победой в твоем последнем заплыве в США.

ЛУКАС: Спасибо, Скарлетт.

ГЛАВА 62

Кампус захвачен атлетами.

На пару дней прыжковая зона — моя прыжковая зона — становится для нас, местных, запретной территорией, пока прыгуны из других школ первого дивизиона осваиваются в ней. Ситуация в духе «лапы обезьяны»: я так завидовала пловцам с их каникулами во время тейпера, но обнаружила, что праздность мне совсем не идет. Я всё равно прихожу в «Эйвери» на сухие тренировки и легкую физиотерапию.

Именно там я узнаю, что Лукас вернулся. Я вижу его в одном из офисов: он разговаривает со спортивными шишками, которые появляются только тогда, когда мы что-то выигрываем. Мое сердце трепещет в горле. Самая счастливая колибри в мире.

Позже. Я напишу ему позже. Я заставляю себя уйти, напоминая себе, что он занят, но по пути в столовую