Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

нему — и он снова обнял меня за плечи, почти с обречённой покорностью. Это было вполне невинное объятие, но я вдыхала запах табака и мыла, наслаждаясь даже этим. Хотя мне было мало, так мало, прости меня Изначальный…

— Почему вас сюда отправили?

— Изначальный осуждал праздно любопытствующих… леди, в той истории нет ничего интересного. Я уже почти десять лет считаю себя герехтером, но я слишком… слишком дерзок и непочтителен.

Самыми кончиками пальцев лорд Авертер погладил мои плечи, еле-еле, почти незаметно. Я замерла.

— Имею наглость возражать и высказывать своё мнение там и тогда, где это совершенно неуместно.

— А по поводу чего вы высказали своё мнение?

— По поводу отлучения из ордена одного… оступившегося. Я знаю, насколько слабыми мы порой можем быть. Но иногда преодоление собственных слабостей важнее, чем просто… природная сила и стойкость.

Его пальцы ещё раз невесомо прошлись по моим плечам, спустились по спине. Я посмотрела на лорда Авертера, и он, помедлив, убрал руки.

— Уже очень поздно, леди. А я планировал перевести последнее письмо. Изначальный, кто бы мог подумать… По вашей просьбе я фактически обманул магистра!

Я подавила желание обхватить себя за плечи: стало холодно.

— Он просил принести письма меня, а не вас. Значит, этот грех на мне, а не на вас.

— Это очень опасное и в корне неверное мировоззрение.

— Не вините себя за это. И… за всё остальное тоже. И за сегодня. И за сейчас. Это всё моя вина. Только моя.

Я потянулась, чтобы поцеловать его — и лорд Авертер отпрянул, наверняка стукнувшись затылком о дверь.

— Леди, не надо добавлять, мне кажется, уже за то, что было, я не отмолюсь до конца своих дней.

— Преодолеваете собственные слабости? — я обхватила его руками за шею, поймала тяжёлый взгляд. — Знаете, я преодолевала себя пять лет. Все пять лет, что я здесь. И сейчас мне кажется, что подлинная сила — разрешить себе этим слабостям поддаться. Вы можете снова меня оттолкнуть, даже ударить, если захотите, но прошу вас, дайте мне пять минут. Не прогоняйте меня.

Его руки безвольно висели вдоль тела, а мне хотелось, чтобы те невесомые касания вернулись обратно.

— Римия, мне безумно стыдно за те ситуации, когда я терял над собой контроль, но… Рими… я, что вы делаете?

— Не наказывайте себя, накажите меня, — у меня голос сел, а пальцы сводило от предвкушения. — Лорд Авертер, пожалуйста, дайте нам пять минут, пожалуйста…

Я зарылась пальцами в его волнистые пряди, коснулась шеи. Мы застыли, уткнувшись лбами друг в друга.

— Помните, вы рассказывали мне историю про тесто?

— Да, — он ухватился за меня, словно собираясь оттолкнуть от себя, но не отталкивая.

— Что бы там ни добавил Чорай, мы сделаны из одного теста с вами. Мы с вами едины, лорд Авертер. Прошу вас, пусть этот грех будет на моей душе, её уже не спасти.

Он вздрогнул; я накрыла его сухие губы своими. Где-то в глубине души даже хотелось, чтобы он немного сопротивлялся, хотелось ощущать свою власть над ним и одновременно — его силу, то, как он упирается, упорствует — и всё равно сдаётся, подчиняется мне. Я слегка прикусила его язык, сознательно делая ему немного больно, но не настолько, чтобы эта боль отрезвила.

Потому что мне не хотелось, чтобы он трезвел.

Несколько секунд бездействия — и его упругие мягкие губы шевельнулись, словно он пытался что-то сказать.

Нет уж. Не дам я ему ничего сказать, вечно эти слова всё портят!

Его руки соскользнули с моих плеч, и я перехватила правую, одновременно подтягивая кверху длинный, неудобный подол юбки.

Лорд дрогнул, ошеломлённо моргнул, когда его, удерживаемая мною, рука легла на край шёлковых панталон, и разорвал поцелуй. Кофейные глаза были почти чёрными. Я вдохнула загустевший воздух, голова кружилась, и в то же время мне было отчаянно хорошо и немного страшно, как будто я на верёвочных качелях, а подо мной качается пропасть.

Он-то надёжно стоял на земле, чувствовал её обеими ногами.

А передо мной — обрыв.

Знаю ведь, знаю, что потом будет очень больно, но не могу удержаться. Десять дней…

— Н-нет, Римия, не надо. Не надо, это грех, ведь я же давал клятву, мне нельзя. Римия, вы живёте желаниями своего тела, но ваш разум…

Он мог бы приказать, но не приказывал, и я это чувствовала. Магия это чувствовала и не препятствовала мне.

— Никто не узнает, — мой голос вибрировал так же, как его, я не могла остановиться, одной свободной рукой было ужасно неудобно стягивать облегающее шёлковое бельё, но и отпустить его, такого близкого сейчас, я не могла. — Никто не узнает, я никогда никому не расскажу. Я клянусь вам. Я хочу вас.

— Не в этом дело. Творец видит всё и всегда, Римия, это… неправильно, это очень плохо, что… вы делаете…

— Тогда он должен понимать, что сейчас это то, что нужно мне больше всего на свете. Ведь я тоже его создание. Я не могу без вас. Он знает, что я очень старалась, но я не могу. Мне так мало осталось.

— Вы не…

Я справилась с бельём и прижала его руку к низу живота. По правилам женщин для утех на теле не допускалось никакой лишней растительности, и я задрожала, когда его пальцы робко коснулись гладкой беззащитной кожи.

— Римия…

— Да замолчите уже, лорд Авертер.

Я поцеловала его шею, лизнула ухо, чувствуя и его дрожь, жалея о необходимости придерживать платье, о необходимости сдерживаться самой.

— Ну же, что ж вы такой трус, лорд Авертер! Я же сказала, это будет только мой грех. Вам ведь это не нужно, вы сами мне говорили. А мне нужно.

Его глаза, совершенно чёрные, пьяные, говорили об обратном, но он закрыл их, словно не желая выдавать себя.

— Что я должен сделать для вас? Чего вы хотите? — неожиданно тихо, как-то обречённо произнёс он мне в макушку, а я ещё раз лизнула его ухо, а потом шепнула, не отрываясь:

— Вы такой глупый, читали так много книг, но ничего не знаете о настоящей жизни.

Моя рука подтолкнула его пальцы, чуть оттянула и направила внутрь, поймала его судорожный выдох. Спустя несколько мгновений я убрала свою руку, обтерев о нижнюю юбку. Закрыла глаза, вжимаясь грудью в его грудь.

Низ живота сводило мягкой и сладкой судорогой, хотелось то ли разрыдаться, то ли расхохотаться, но сквозь сжатые от напряжения губы смех прорывался лишь хриплым стоном. Он остановился, и я снова положила свою сухую ладонь на его, влажную, углубляя,