Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

class="p1">Я остановилась, замирая от какого-то умиления, неуместной нежности, глядя на него, спящего, прислушиваясь к его дыханию. Словно замыкался круг, ведь моё знакомство с лордом Авертером началось схожим образом — я пришла к нему, сюда, в его комнату, без разрешения. И тогда — меньше двух солнечных фаз назад, подумать только! — он тоже спал.

Трогать, касаться его я не стала. Не хотелось будить, это уютное мгновение было прекрасно само по себе. Просто смотрела, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой горячий комок.

А по письменному столу были разложены листы бумаги, стояла незакрытая чернильница. Из-под локтя лорда Авертера торчал листок с тем самым почерком почти уже знакомой мне изумрудной принцессы, который я ни с чем не перепутаю.

Лорд Авертер переводил последнее письмо. Оно, судя по всему, оказалось больше своих соплеменников. Наверное, устал и уснул. К тому же вчерашний эпизод… Кто знает, как он его воспринял. Дело было, конечно, не в самом действе, а в нарушении данного обещания. Мол, чего ты стоишь, если даже слово, данное Изначальному ничего для тебя не значит? Я вспомнила, как гойдел Лихаэр тренировал псов, выводя перед ними течную суку.

Но люди ведь не собаки.

Я неуверенно подцепила один из листов. В некотором роде это были мои письма, лорд Авертер переводил их для меня, так что я имела право… Так себе оправдание, разумеется. Но время, у меня было мало времени, слишком мало, к сожалению.

Листов действительно оказалось много, целых три, тогда как раньше Изумрудная принцесса умещала своё послание на одном. И даты… На этом письме их стояло целых две! К тому же с разницей почти в целый год, да нет, даже больше. Получается, что она начала писать, а отправить смогла только целый год спустя. Почему…?

Доброй тебе… доброй тебе всей последующей жизни, мой рубиновый принц. Я надеюсь, что она будет долгой, что мира и покоя в ней будет больше, чем боли и огорчений.

Прости меня за то, что в прошлом письме я поддалась эмоциям. Может быть, ты испугался за меня. Может быть, расстроился. Может, даже разозлился: я не имею право опускать руки и поддаваться унынию.

Если бы ты только знал, насколько я теперь не имею права… Сегодня я была у целительницы. Не у нашей, конечно же, иначе бы ты не читал сейчас моё письмо. Страшно подумать, что было бы, если бы знала наша… Нет. С самого утра я вновь посетила военный полевой госпиталь — из-за каких-то проволочек мой отъезд из Римия отложили. Так что я пошла в госпиталь и там, среди давящего тошнотворного запаха крови, гниения, потных, плохо вымытых тел мне вдруг стало по-настоящему плохо. Серокаменные стены завертелись перед глазами, а когда я пришла в себя, надо мной склонялось обеспокоенное лицо пожилой дамы с такими забавными серебристыми тугими кудряшками, как у овечки. Ноя Девсот, целительница, — представилась она, а потом назвала моё имя — и у меня сердце упало куда-то в колени, можешь себе представить. Как оказалось, попытка скрыть собственную персону провалилась с позором. Но то, что Ноя сказала мне дальше, ошеломило куда больше, чем провал моего инкогнито.

… вот уже шестнадцать тысяч двести восемьдесят четыре секунды я созерцаю небо с бегущими по нему белыми экипажами облаков — не высчитывай, сколько это часов, ты же знаешь моё дурацкое пристрастие к числам.

Вместо того, чтобы пытаться что-то придумать, предпринять, я смотрю на небо и представляю себе другую жизнь, в которой всё иначе. Где я была бы простой обычной девушкой, а ты — свободным для любви мужчиной. Мы встречались бы, полюбили друг друга и поженились, наши родители по праздникам собирались бы под одной крышей, отцы бы пили вино и пели песни, а матери, толкаясь на тесной кухне, болтали и спорили, и делились рецептами разных блюд. Мы просыпались бы с тобой в одной постели, а по вечерам читали бы друг другу вслух любимые книги, гуляли на закате, взявшись за руки, а потом занимались бы любовью на крыше — ты говорил, что у вас крыши острые, ну а в Ирталии, как ты мог заметить, по большей части плоские, и мне кажется, что так гораздо предусмотрительнее.

В этой другой жизни сегодняшний день мог бы стать для меня самым счастливым.

Но что ждёт меня сейчас? Узнав о связи с тобой, отец превратил бы мою жизнь в адово пекло, но что он сделает сейчас, когда узнает… Я не могу вообразить, и поэтому, наверное, голова моя пуста, а сердце почти спокойно.

Секунда утекает за секундой, я должна что-то придумать, чтобы уберечь себя, частицу тебя в себе, но я ничего не делаю, просто смотрю в окно. Больше всего на свете хочется замереть в этом мгновении, когда наша связь с тобой кажется мне неразрубаемым корабельным тросом, а не тоненькой нитью, столь эфемерной, что на неё страшно дышать.

Больше всего на свете я хочу оставить эту частичку, мой рубиновый принц. И знаю, что мне не позволят этого сделать, как какой-нибудь бордельной девке, носящей корабельного бастарда. Прости меня. Прости меня за то, что я написала тебе об этом, этой боли слишком много на одну меня.

Я вздрогнула, отложила первый лист, обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Даже так… Всё было ещё хуже, чем я предполагала. Неужели где-то в Ирталии у моего лорда Авертера есть родственники по деду? И сам лорд Викон, он же никогда не упоминал ни о чём таком… ни словом, ни половинкой слова! Неужели он смог настолько отстраниться от такого события? Ребёнок от любимой женщины! И он не искал его, не хотел увидеть, задать хоть какой-то вопрос, поучаствовать в его судьбе? Или… Или Изумрудная не смогла его спасти, не смогла отстоять. Мне было страшно продолжать читать, хотя речь шла о далёком прошлом, о судьбе совершенно посторонней мне женщины. Но я, разумеется, продолжила.

Послесловие

Сегодня я нашла это не отправленное тогда, год назад письмо. Нашла во внутреннем кармане своего старого зеленого платья — помнишь? Именно в нём я была тогда, когда мы встретились в самый первый раз. Отец взял меня и брата на официальную встречу с хорренхайской делегацией. Твоё лицо было трудно не заметить, я увидела бы тебя даже в толпе, а вас было всего трое. У меня не было шанса устоять. Если бы меня в первые пару дней после этой встречи спросили, кто ещё присутствовал в зале, кроме нас двоих,