Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

— Дело наживное, леди, вы вполне… сообразительная, чтобы это не заняло много времени.

Комплимент был неожиданным, но в тот момент я вообще не обратила на него внимания.

— Ну и кто же она?

— Я могу ошибаться, но…

— Да говорите же!

— Просто подумал, а что, если «принцесса» было не прозвищем, а констатацией факта?

Я глупо похлопала глазами.

— Настоящая ирталийская принцесса⁈

— Да. Смотрите.

Он открыл книгу в самом начале, и я посмотрела на чёрно-белые портреты сурового бородатого мужчины, женщины — о ней трудно было что-то сказать, вероятно, красивая, длинные тёмные волосы и правильные черты лица. И трое детских портретов — двух девочек разного возраста и одного мальчика.

— Старшая из детей — Мирия Ирталийская. Сейчас ей шестьдесят два года, на время осады города Римия было как раз восемнадцать. У неё есть брат и сестра, мать рано умерла. Она вышла замуж за младшего азланского принца — обычный договорной политический брак — в двадцать один год. Но не исключено, что тогда, в разгар военного противостояния, Ирталии и Хорренхая, обсуждалась и возможность брака с кем-то из коронованных хорренхайцев… неудивительно, что эти планы были сорваны. На Мирии действительно лежала большая ответственность, возможно, тот брак смог бы быстрее сделать реальным вожделенный мир и союз. Престол передаётся по мужской линии, а девочки выходят замуж за детей правителей соседних государств, попутно заключаются выгодные экономические и политеческие договоры. Сведений по поводу её пребывания в осажденном Римии нет, но здесь можно почерпнуть только краткую информацию.

Я вглядывалась в портрет старшей девочки, лет двенадцати на вид — симпатичная, темноволосая. У нас с ней был один типаж внешности, так что интерес лорда Викона неудивителен.

— Всё сходится, Римия, — я отметила, что он пропустил обращение «леди», как делал это в минуты волнения, и словно бы тёплая волна прошлась по телу. — Если бы было времени чуть побольше, можно было бы, разумеется, узнать и другие подробности…

Время. Времени не было.

— Впрочем, — несколько более сдержанно и сбивчиво, чем раньше, продолжил лорд Авертер. — Если… когда всё выяснится…

Когда всё выяснится?

Мне было страшно задумываться об этом. Что случится, когда выйдет оговорённый гойделом Урбаком Миёсом для расследования срок? Если меня не арестуют, не казнят… я боялась этого, безусловно, хотя не так уж и многое могла потерять, впрочем «жизнь» — само по себе невероятно много, пусть такая скучная, бессмысленная и безрадостная, как моя. Но даже магистр Эйгон считал, что я невиновна, так что, может быть, всё и обойдётся как-нибудь? И я получу наследство, разорву контракт и начну жить, просто жить… как-то. Я не питала иллюзий — птичка, прожившая в золотой клетке, вырвавшись на волю, легко умирает от голода или становится добычей хищников. И уж конечно, вряд ли я продолжу в этом случае и дальше думать о письмах, лорде Виконе Бэкхейме и его давней возлюбленной… ведь это всё уже не будет иметь лично для меня никакого значения. Да и лорду Авертеру это всё станет неважно: он вернётся в свой Орден.

— Но если Изумрудная принцесса была не просто знатной леди, а действительно принцессой, дочерью короля, месть… месть могла иметь место быть?

— Побойтесь Изначального, леди Римия, сорок с лишним лет спустя? У Мирии Ирталийской, точнее, уже Азаланской, всё хорошо. Но есть кое-что другое. Вы обратили внимание на последний абзац в последнем письме?

— Там, где она говорит, что хотела бы защитить своего принца, несмотря ни на что? — разумеется, я обратила, но, правде сказать, всё это как-то померкло по сравнению с осознанием того, что ей пришлось пережить. Презрение, злость и отторжение семьи, рождение и потеря ребенка, не говоря уж о предательстве — а как иначе молчание лорда Викона можно было ещё назвать? — любимого человека…

— Именно. Что-то в этих письмах действительно есть, помимо… Помимо романтических размышлений. Что-то важное.

— Вы думаете, лорда Викона действительно могли из-за какого-то ребуса… Но те же самые сорок лет, лорд Авертер!

— Сказать по правде, я так не думаю. Просто…

— Просто вам интересно.

— Да. Как и вам.

Он вдруг улыбнулся — и эта была хорошая, правильная улыбка, без привычного саркастического прищура. И я подумала, как я буду жить без него, совершенно постороннего, по сути, мне человека. Не равного мне по положению — после разрыва контракта я потеряю право даже на обращение «леди» и снова стану простой гойдой Римией. Ничего толком не умеющей, кроме как ублажать нелюбимых мужчин и считать в уме.

А он умный, образованный. И обаятельный, мне нравится в нем абсолютно всё: и эти кудрявые волосы, и насмешливый взгляд, и его сила, и его уязвимость рядом со мной… И даже это бунтарство, которое он напрочь отрицает в себе самом. Вот только очень скоро наши пути окончательно разойдутся.

— Отдайте мне перевод этого письма, пожалуйста. Я его разгадаю.

— Уверены? — хмыкает он.

— Я всегда хорошо разгадывала ребусы и загадки. С детства их любила.

Лорд Авертер протянул мне листы письма.

— Что ж… Будет любопытно, если у вас получится.

— Если я разгадаю… Я же могу прийти к вам и рассказать?

— Безусловно. Ко всем моим порокам я постыдно любопытен.

— Только вот не надо… — я вздрогнула, обхватила его за запястья, приподнимая рукава рубашки. Кожа была чистой, относительно чистой — следы старых шрамов не сошли окончательно.

— Наказание бывает разным, леди. Иногда его отсутствие даже сильнее… — лорд Авертер словно опомнился и убрал руки. Засунул их в карманы брюк. — Я, грешным делом, даже заподозрил вас как-то в сговоре с магистром Эйгоном, если бы вы оказались в замке позже. Пять лет — всё-таки перебор.

— То есть единственное, чем я могу быть — проверочным материалом для юных, нестойких душевно низких магистров и служек⁈ — это было так, это было справедливо, но неожиданно неприятно.

— Я этого не говорил, леди. Простите, если мои слова прозвучали как-то обидно.

— Нет, но… Что за глупый запрет, лорд Авертер? Ведь это действительно очень глупо.

— Многим так кажется, — он отодвинул чернильцу и листы, присел прямо на стол. Достал сигарету откуда-то с краю стола, и она задымилась в его руках, сама собой. — Но здесь всё очевидно. Сердце и разум должны принадлежать Изначальному, а тело нужно держать в строгости, умеренности и аскезе. Поэтому запрет на отношения с женщинами — далеко не единственный из запретов. Например, у нас особая диета… не слишком-то вкусная, сказать по правде. Наша цель — и это цитата из Устава ордена: «Благо всего человечества, но не личное