Монстры носят короны - Аделин Хамфрис

раз проходили мимо двери, но не заходили. Они знали. Видели это на моём лице. Я скорбел. Не о любви, не о человеке. Я скорбел о себе. Потому что тот человек, которым я хотел быть для неё, тот человек, которым я поклялся стать, тот кем я хотел стать для неё, умер в тот момент. Может, он никогда и не существовал на самом деле. Никто никогда не любил меня и не выбирал меня, несмотря на тёмную сеть боли, что опутывала мою душу. Но она — выбрала.

Наконец, когда во мне не осталось ничего, я заставил себя встать. Колени едва держали меня. Я пошёл к ванной, как осуждённый на эшафот. Её плач утих. Но тишина была ещё хуже.

Глава 26

Я не знала, сколько времени плакала. Не могла остановиться даже тогда, когда дверь за моей спиной открылась. Вода ласкала кожу, но не утоляла боль, расползающуюся по груди. Руки крепко сжали колени, лоб прижат к ним, и тихие, дрожащие всхлипы. Раньше я слышала, как он кричал — хрипло и дико, будто душу рвало на части. Потом раздался звук разбитого стекла, грохот мебели, хаос. А затем наступила тишина. Наверное, он разрушил офис.

Рэйф сначала молчал, и я ненавидела то, что даже сейчас моё тело узнаёт и реагирует на него.

— Я причинил тебе боль, — тихо сказал он, голос почти неразличимый.

— Очевидно, — прохрипела я, с трудом проговаривая слова через ком в горле. Слёзы лились беспрерывно, словно река, которая не хочет пересыхать. — Уйди.

Он не пошевелился.

— Адела... — этот тон, чёрт возьми, этот тон.

Я подняла голову, и как только увидела его, дыхание перехватило. Его лицо — разрушенное. Глаза покраснели и были пусты. Руки испачканы кровью — своей или чужой, я не знала и не хотела знать. Но что по-настоящему остановило меня — следы слёз на его щеках. Он плакал. Но я больше не собиралась прощать монстров. Вспышка ярости пронзила меня, словно пожар.

— Меня не удивляет, что ты сделал со мной, — голос дрожал. — Ты мужчина. И единственное, что ты умеешь, чтобы разбить женщину, — это всунуть ей свой член. Он сжал челюсть, словно получил удар. — Как же ты предсказуем, — вырвалось у меня. — Вы все одинаковы. Это единственный способ глубоко ранить женщину. А я? — я тихо усмехнулась, разбитая. — Я могу разрезать тебя так глубоко, что ты будешь молить меня позволить истечь кровью. Он сдвинулся, мышца дернулась в его челюсти — будто он хотел защититься, но знал, что защиты нет. — Ты причинил мне боль, да. Но ты не сломал меня. Ни один мужчина не сможет сломать меня. Ты понимаешь?

Он всё ещё молчал, скрестив руки на груди, словно это было единственное, что удерживало его.

— Уйди к чёрту, жалкое подобие мужчины. Ярость в моём голосе должна была сжечь нас обоих.

— Я...

— Ты и так достаточно со мной натворил сегодня!

Я закричала, и звук расколол воздух, как гром. Горло горело от напряжения. Он вздрогнул. Он действительно вздрогнул. И тогда я увидела это — сожаление. Такое искренние, такое незащищённое, что чуть не сломало меня. Будто он очнулся и осознал, что натворил. Будто он очнулся и теперь стоит посреди руин.

Он сделал шаг назад.

— Я никогда не хотела этого, — я прошептал, голос полностью сорвался. — Я никогда не хотела, чтобы ты заставил меня чувствовать это. Я думала, ты тот единственный, кому можно действительно доверять в этом.

Он смотрел на меня — лицо его было полем боя боли, вины и тоски. Но самое ужасное... страх. Страх перед тем, что он сделал. Страх перед тем, кто он есть. Возможно, даже страх потерять меня навсегда. Мне было всё равно.

— Я сказала — уходи, — я прошептала снова, теперь так тихо, что слова едва слышались. Но в этом шёпоте был не меньший смысл, чем в крике.

Долгую секунду я искренне думала, что он не двинется. Но потом, без слова, Рэйф повернулся и вышел, дверь тихо щёлкнула за ним. И всё же этот последний взгляд — такой пустой и печальный — остался со мной надолго после его ухода. Его тёмные глаза снова казались яркими, словно он только что проснулся. Но ущерб... ущерб уже был нанесён.

Стук в дверь был слишком тихим для Рэйфа. Но я не ответила. Я... не могла.

Сон едва касался меня. Когда он и приходил, то в виде коротких, искажённых фрагментов и воспоминаний, от которых невозможно было убежать. Тело болело от синяков под кожей и напряжения, которое я держала всю ночь. Горло было истерзано криком, грудь пустая от горя, замешательства, от него. Я смотрела в потолок часами, одновременно онемевшая и напряжённая, ожидая, что рассвет что-то изменит. Но ничего не изменилось.

Стук снова. На этот раз чуть настойчивее.

— Адела.

Его голос был тихим и нерешительным. Я не могла найти в себе силы ответить, и, возможно, это была моя первая ошибка.

В следующую секунду дверь скрипнула, и Рэйф вошёл. Он выглядел... разбитым. Человек, который прижал меня к своему столу, будто хотел сломать, подчинить, уничтожить меня — исчез. На его месте стоял кто-то, опустошённый горем. Глаза были в тёмных кругах, лицо бледное, губы сжаты. На манжете рубашки была кровь. Костяшки пальцев поцарапаны и плохо заживают. Плечи напряжены, словно он готовился к выстрелу, а не к словам. Впервые я не знала, что сказать. Поэтому промолчала.

Он не приближался. Просто стоял, глаза впились в мои, горло дергалось, словно он глотал стекло.

— Я... — голос его срывался. Он замолчал, сделал глубокий, дрожащий вдох носом. — Мне не следовало... Я...

— Не надо, — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, словно тень самого себя, но в тишине он прозвучал словно кнут. — Не говори, что тебе жаль, Рэйф. Не тогда, когда ты наслаждался этим каждой секундой.

Он вздрогнул. Потом снова встретился со мной глазами — блестящими от невыплаканных слёз.

— Я никогда не испытывал этого раньше, — сказал он, голос рвался, слова едва выходили.

В животе скрутило. Я хотела его ненавидеть. Он заслуживал это. Но боль в груди говорила правду, которую я не хотела признавать. И, наверное, никогда бы не признала.

— Что? — голос стал мягче, несмотря на все усилия. — Чего ты не чувствовал?

Его челюсть сжалась. Руки сжались в кулаки, будто пытались вернуть слово обратно внутрь. Но потом, тихо и прерывисто, вырвалось:

— Сожаление.

Комната