За секунду до любви - Вирсавия Вайс

И вот сейчас он садился за руль этого старого внедорожника. Сам. Без водителя. Его профиль, освещённый приборной панелью, был резким и напряжённым. Машина плавно тронулась с места и растворилась в ночи.

Куда? Зачем? Почему именно сейчас, после нашего разговора? Почему на этой машине, которая была немым свидетелем того, самого страшного периода нашей жизни?

Ледяная уверенность сковала меня. Его отъезд — не случайность. Это было бегство. Бегство от моих вопросов. Бегство в то прошлое, которое он так яростно пытался похоронить. Или... встреча? С кем?

Я отшатнулась от окна. Внезапная догадка ударила с силой электрического разряда. А что, если он поехал к нему? К Даниилу? Чтобы предупредить? Чтобы договориться? Или... чтобы замкнуть круг, который они начали двадцать лет назад? Но ведь его нет в стране! Он уехал, значит, кто-то остался ещё!

Мир вокруг поплыл. Господи, да куда же я влезла? И чёрт меня дёрнул полезть в тот кабинет! Жила бы себе и жила. Ненавидела бы эту красивую сволочь и дальше. А сейчас? Вся жизнь кувырком, и я, с голой жопой, на карусели:

— … Карусель, карусель,

Начинает рассказ

Это радость, шутки и веселье,

Карусель, карусель —

Это праздник для нас!

Прокатись на нашей карусеееели... - тихо пропела я, прикрывая глаза, смахивая набежавшие слёзы.

— К чёрту! Не хочу! — зло прошипела я, подходя к кровати и бухаясь на неё спиной, пялясь в потолок.

«А дома никого нет» — мерзкий голосок где-то там, между извилиной. Единственной прямой.

— Заааткнись! — рявкнула я, переворачиваясь на живот, зарываясь лицом в подушку.

«А всё ушли, и ты осталась совсем одна» — продолжал он насиловать меня.

— Отвяжись! — схватив подушку, подняла её, как страус пряча голову, накрываясь ею.

«А в кабинете — сейф. И ты знаешь…»

— Ооо! — Взвыла я, садясь на кровати, удерживая на голове многострадальную подушку, глядя на себя в зеркало. Вот ведь, хренов Наполеон! — Я никуда не пойду! — рявкнула я своему отражению.

И что? Вот вам, пожалуйста, уже топаю по коридору, вслушиваясь в гулкое эхо своих же шагов, вздрагивая от каждого скрипа.

— И вот что тебе не сидится-то спокойно? — Бухтела я, открывая тяжёлую дверь, просачиваясь в кабинет, двигаясь в полной темноте.

Я стояла перед сейфом, и как идиотка, в очередной раз набирала заветную дату — день рождения мамы. Щелк. Щелк. Щелк. Тихий, но безжалостный отказ. Он сменил код. Конечно, сменил. После моего вчерашнего наезда и крайне нездорового любопытства, он не мог оставить всё как есть. А это значит… А это значит только одно: Там есть то, что мне нужно.

— Чёрт! — прошипела я, шарахнув по чёртовой железяке кулаком. Боль резко шарахнула по руке, притупляя чувство полного бессилия.

Я метнулась к его столу, начала лихорадочно рыться в ящиках. Блокноты, папки, дорогие ручки... Всё то же самое, что и в прошлый раз. Ни намёка, ни клочка бумаги с цифрами. Хотя на что я рассчитывала. Угу. Поменял пароль, написал чёрным маркером и в рамочку повесил. Ах да, ещё и надпись: «Дотя, полезешь в сейф, вот тебе новый пароль. И подпись: «Папулька»». Пффф, умереть не встать!

В голове крутились все возможные даты. День рождения отца? Слишком банально, он себя не считает центром вселенной, его эго другого рода. Годовщина компании? Не помню даже, когда они её основали. Дата их свадьбы с мамой? Возможно... Но после того, что я узнала, сомневалась, что он хранит её как святыню.

Я схватила со стола тяжелое бронзовое пресс-папье, готовая в ярости швырнуть её в стену, как вдруг...

М-м-м-м...

Глухой, нарастающий рокот двигателя. С улицы. Совсем близко.

Я застыла, сердце провалилось куда-то в пятки. Это был не обычный уличный шум. Этот звук я слышала меньше часа назад. Рокот старого Range Rover.

Он вернулся.

Паника, острая и леденящая, схватила меня за горло. Я метнулась к окну, едва не споткнувшись о ковёр, и краем глаза увидела, как фары выхватывают из тьмы мокрый асфальт подъездной аллеи. Машина.

Мне нужно было бежать. Сейчас же. Но ноги будто вросли в пол. Я стояла посреди его кабинета, как на плахе, с бьющимся в истерике сердцем, понимая, что меня сейчас поймают. Поймают на месте преступления. И тогда... Тогда всё.

Щелчок ключа в замке парадной двери внизу прозвучал как выстрел.

И тут в голове, словно вспышка, возникла дата. Не красивая, не памятная. Траурная. Та, что навсегда врезалась в память. Та, после которой он сломался. Та, после которой он перестал садиться за руль.

Дата смерти мамы.

Без единой секунды на раздумье я рванулась обратно к сейфу. Пальцы, дрожащие и непослушные, побежали по циферблату.

Щелк... щелк... щелк...

Шаги внизу. Тяжёлые, уверенные. Он уже в доме.

Последняя цифра. Я вдавила её, зажмурившись.

Раздался тихий, но такой желанный щелчок. Сейф был открыт.

Я дёрнула ручку, и массивная дверца отъехала в сторону, открывая содержимое. Но у меня не было ни секунды, чтобы его разглядеть. Шаги уже доносились с лестницы.

Захлопнув сейф, я пулей вылетела из кабинета, притворила дверь и, не дыша, прижалась к стене в тёмной нише коридора, как раз в тот момент, когда силуэт отца появился наверху лестницы. Он прошёл в свой кабинет мимо меня, даже не оглянувшись. Дверь закрылась.

Я стояла в темноте, прижимая к груди трясущиеся руки, слушая, как бешено колотится сердце. Я успела. Чудом. Но теперь я знала код. И я знала, что внутри сейфа лежат ответы. Оставалось только дождаться следующего шанса. Если он, конечно, будет.

Глава 56

— Стефания!

Рёв отца разнёсся по дому одновременно с грохотом двери, что, распахнувшись, шарахнулась о стену и отрикошетила обратно.

Я кубарем скатилась с кровати, очумело хлопая глазами, ни черта не соображая спросонья. Сфокусировав наконец взгляд на дверном проёме, нервно икнула. Ох ты ж, мать твою за ногу, похоже, я его всё-таки довела до ручки.

От его идеального образа не осталось ничего. Рубашка была помята и выпущена из-под ремня, брюки, всегда идеально отутюженные, были жёванными, галстук свободно болтался. Волосы всклочены, на щеках щетина, белки глаз кроваво-красные. Комната наполнилась спёртым алкогольным амбре. Он пил. И пил, судя по виду, всю ночь. Он такого себе не позволял со дня смерти мамы. И вот сейчас я наступила на старую мозоль, сорвав с неё пластырь, и сейчас пожинала плоды своей дурости. Хотя, а что я такого сделала?

— Живо в