Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Иная дует на лицо Эллюин, пока та не открывает глаза и не смотрит вверх. В тот момент, когда их взгляды встречаются, лицо Эллюин искажается.

— Мой брат. Он… — Она зажмуривается, роняя две слезы и задерживая дыхание, словно пытается задушить печаль.

Другой снова подталкивает ее.

Когда Эллюин открывает глаза, в них пылает гнев, подогреваемый синим пламенем боли. — Он сказал мне, что хотел бы, чтобы я оставила его там умирать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы. — Он больше никогда не разговаривает — ни разу с тех пор, как мы вернулись из Нетерина — и это те слова, что он выбрал?

Только когда Аллюм издает резкий жалобный звук, Иная понимает, что ее малышка проснулась. Вероятно, чувствуя ту же боль, ведь она никогда не видит своего названого брата; он настолько сломлен, что не может подняться со своего гнезда в большом черном остроконечном доме, где живет кровь Эллюин.

В такие моменты Иная жалеет, что не звучит на той же волне, что и ее Драгоценная Малышка. Если бы она могла, она бы сказала ей то, что знает сама: ее старшая кровь, как бы он ни был сломлен, не всегда будет чувствовать себя так.

Он снова познает счастье.

Другой плотнее обвивает хвостом и Эллюин, и Аллюм. Прижатые друг к другу, они сворачиваются, как две половинки маленькой луны, пока Другой рокочет дыханием — убаюкивающий звук, который в конце концов достигает цели, погружая обоих детей в тихий сон.

Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.

Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие — быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.

Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их — это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.

Но у них естьэтот момент.

Это «сейчас».

И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль — епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок..

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.

Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.

— Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.

— И все же. Я бы отдал немало золота, чтобы увидеть…

— Я не собираюсь вышибать дверь наверху, чтобы спать в комнате, где мне явно не рады, иначе Рейв не заперла бы меня снаружи.

Что-то с глухим стуком падает на стол передо мной.

Я открываю глаза и вижу миску с рагу и толстый пласт лепешки дахпа. Вдыхаю густой аромат мяса колк и южных специй.

Хм.

— Спасибо… — Живот сводит от голодного предвкушения, я подаюсь вперед, хватаю ложку и зачерпываю подливку. — Ты сам это сделал?

— Скука обходится дорого, — бормочет Пирок, затем плюхается на сиденье, используя руку как подушку. Щелкнув крышкой на своем вилде, он нашептывает заклинание, и огненный шар срывается с пальца, взмывая высоко вверх. — На вкус, наверное, как задница, так что не обольщайся.

Я отправляю ложку в рот — вкус настолько насыщенный и сытный, что язык покалывает. С трудом сдерживаю стон, когда кусочек мяса тает во рту, стоит лишь слегка надавить.

— Ты чертовски неправ. Это восхитительно.

— Наверное, просто повезло.

Я замираю с очередной ложкой на полпути, пока он гасит огненный шар, выуживает с пола бутылку и делает глубокий глоток. — Хочешь поговорить о том, что тебя гложет?

— Не-а, — отвечает он, делая акцент на букве «п».

— Это связано с…

— Именно.

Ясно.

Пока я ем, в воздухе повисает тишина. Половина миски пустеет за то время, пока он осушает половину бутылки с трактирным варевом.

— Что ж, — бормочу я, зачерпывая еще один увесистый кусок мяса, — что бы тебе ни потребовалось сделать, чтобы облегчить душу, знай — я поддержу.

— Если ты и дальше будешь разрешать нам идти на все четыре стороны, то скоро останешься в одиночестве, — бубнит Пирок, создавая еще один огненный шар, который вертится на кончике пальца.

Справедливое замечание.

— Кстати об этом. — Я киваю на пустой табурет Роана; Книга Пустоты все еще лежит открытой на кухонной стойке. — Он не обмолвился, куда направляется?

— Ни слова. — Пирок подбрасывает огненный шар так высоко, что тот едва не касается потолка. — Просто замер в тот момент, когда ты начал колотить сапогами по порогу. С тех пор как Рейв положила книгу, он не отходит от нее ни на шаг. Даже в уборную с ней таскается.

Я хмурюсь, прожевывая кусок дахпа.

Пирок склоняет голову набок, и брови взлетают так высоко, что почти теряются под мощной копной растрепанных волос. — Тебе не показалось странным, что он просил твой плащ? Он и так был в плаще, который даже не снимал с тех пор, как прибыл сюда. Уверен, на нем есть руны от холода, так что дополнительная защита ему была ни к чему.

Следующий кусок застревает у меня в горле, когда до меня доходит. — Вот мелкий…

Дверь со скрипом открывается, впуская порыв ледяного ветра.

Роан проскальзывает внутрь с моим толстым черным плащом, перекинутым через руку, даже не пытаясь делать вид, что ничего не случилось. Он не встречается со мной взглядом, пока вешает плащ на крючок и стягивает сапоги.

Он отряхивает снег с кудряшек и проходит через комнату, сжимая губы в фирменной виноватой улыбке. Такое выражение лица обычно сопровождает признание, которое заставит меня либо взбеситься, либо впасть в отчаяние, либо — что вероятнее всего — испытать все три чувства разом.

Я кладу ложку в почти пустую миску и складываю руки на груди, ожидая.

Роан забирает Книгу Пустоты и выкладывает ее на массивный стол, затем садится напротив, поправляя очки. Я вскидываю брови, когда он наконец поднимает на меня взгляд. По крайней мере, у него хватает совести выглядеть смущенным, когда он протягивает банку с Боргом, зажатую между пальцами.

Пирок фыркает и садится, качая головой. — Я еще недостаточно пьян, чтобы