Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

Вадим откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— Ты думаешь, я просто так стал ректором, жаным? — он склонил голову набок, и в его тоне прозвучала тёплая ирония. — Я, конечно, и ректор, но это уже после богатой практики. А по сей день я ещё и юридический бизнес-консультант, девочка. Мои услуги, — он выдержал короткую паузу и посмотрел на меня с весёлым прищуром, — стоят не один нолик, любимая. И даже не пять.

Герасимов, не выдержав, еще раз хмыкнул в кулак, и я перевела ошеломлённый взгляд с одного мужчины на другого.

Юридический бизнес-консультант. Я никогда не спрашивала, чем именно он занимался, как получил должность ректора университета, знала, что до этого он просто преподавал, со слов Лилит. Я воспринимая его профессорство как нечто само собой разумеющееся, но теперь кусочки мозаики начали складываться.

Его связи, его уверенность в решении любых проблем, его способность звонить прокурорам и чиновникам как старым приятелям — всё это было не просто следствием ректорского кресла.

Это был результат десятилетий работы на совершенно другом уровне.

— Так что, — Вадим поднялся и, не глядя, взял со стола предварительный счёт на первичные этапы обследований и анализов для подготовки к консилиуму, которые тоже имели свою цену, Герасимов уже успел распечатать, — давай договоримся раз и навсегда: когда речь идёт о здоровье нашего сына, для меня не существует понятия «дорого».

Я смогла только кивнуть, к глазам снова подступили слёзы, но уже не от горя, а от переполнявшей меня благодарности, к которой я всё ещё не смогла привыкнуть.

Профессор, выдержав тактичную паузу, продолжил излагать детали: ДТТ назначат на ближайший четверг, консилиум соберут в онлайн-формате через десять дней, а пока Миша продолжит заниматься ЛФК по новой программе, которую разработает реабилитолог клиники уже завтра.

Я слушала и запоминала не столько слова, которые я часто не понимала, сколько интонацию.

Где Герасимов говорил как о решённом, где — как о вероятном, где — как о возможном при обстоятельствах. Последнее было реже всего, но именно оно имело для меня значение.

Где-то в середине разъяснений профессор произнёс фразу, при которой его голос при этом стал иным, чуть осторожнее. Я поняла: вот оно. Не обещание. Ну уже что-то даже с вердиктом «никогда не будет ходить».

Вадим слушал молча, изредка кивая или задавая вопросы, и в какой-то момент достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и начал делать заметки, но без лишних слов, цифрами и стрелками.

Я никогда не видела его пишущим от руки и теперь не могла не заметить, что почерк у него ровный и мелкий, а рука движется жестко и уверенно.

Вадим другую ладонь он положил мне на бедро и поглаживая большим пальцем. От этого простого жеста внутри прорастали ростки, заставляющие верить: всё получится.

Может быть, Миша не встанет и не пойдёт, но он будет счастлив, и это станет возможным благодаря человеку, который вошёл в нашу жизнь.

— Оставлю вам перечень участников консилиума, — Герасимов подвинул Вадиму несколько листов. — Если хотите, можете самостоятельно проверить регалии каждого, все в открытом доступе. Это нормальная практика.

— Благодарю, — Вадим принял листы, коротко просмотрел и убрал.

— И вот итоговый инвойс на оплату по первым двум этапам, пройдите в бухгалтерию, вам оформят платеж и квитанцию.

Последний лист профессор положил лицевой стороной вниз, негромкий жест деликатности от человека, который, судя по всему, умел читать людей и мой дискомфорт. Вадим взял его, открыл папку, на секунду обнажил цифры, пробегаясь глазами, и я успела увидеть.

Консилиум, обследования и анализы полный пакет к нему, перевод документов для части иностранных нейрохирургов.

В следующую секунду папка закрылась, а Вадим уже застёгивал замок, совершенно не изменившись в лице. Как будто это была счёт за продукты.

Я сглотнула и посмотрела в пол.

Сколько вечеров мне понадобилось бы в клубе, чтобы собрать такую сумму. Сколько раз я выходила на сцену, стискивала зубы и думала о Мише. Сколько взглядов выдержала, сколько раз прятала лицо за яркой сценической маской и говорила себе: это работа, просто работа, ты делаешь это ради него.

А Вадим...

— Благодарю вас еще раз, профессор, — он поднялся и протянул руку. — На связи.

Когда мы вышли из кабинета, Вадим придержал дверь и, обернувшись к Герасимову, обменялся с ним ещё парой фраз, уточняя даты и документы.

Я же стояла в коридоре, прижимая к груди копию плана, и впервые за долгие часы позволила себе вдохнуть полной грудью.

Миша в игровой возился с новой подружкой, смеялся и строил космические корабли из кубиков, а в моих руках был лист бумаги, который мог стать его билетом в будущее. Не в то будущее, о котором я мечтала все эти годы, но в будущее, в котором у него будет шанс.

И этот шанс подарил нам Вадим.

Он вышел следом, дверь закрылась, и мы остались вдвоём в пустом коридоре. Я мельком бросила взгляд на папку со счетом, которую он всё ещё держал в руке.

Баснословная сумма, а ниже примечание о том, что последующая реабилитация может потребовать совершенно иных сумм. От осознания масштаба у меня едва не подкосились ноги.

— Говори, девочка, — Вадим остановился напротив, заслоняя меня от яркого света ламп, и его ладонь легла мне на талию, притягивая ближе, давая опору в своей властности. — Я же вижу, что тебя что-то гложет.

— Я просто... я не знаю, чем отблагодарить тебя за всё это, — я комкала в пальцах край его рубашки и не могла поднять глаз. — Ты тратишь столько денег, времени... а я ничего не могу дать тебе взамен. Я не могу отплатить, и мне от этого...

Договорить он мне не дал. Он положил ладони мне на плечи, и через секунду я уже была прижата к стене, а его губы накрыли мои. Я выдохнула ему в рот, пальцы сами собой вцепились в лацканы его пальто. Вадим целовал меня, не отпуская ни на секунду, стирая возражения, страхи, сомнения, вину.

— Лера, — он взял мои ладони и прижал к своей груди. — Ты думаешь, что я веду счёт, — Вадим покачал головой. — Что фиксирую, сколько взяла, сколько дала, и в нужный момент предъявлю. Это не так, девочка.

— Но это неправильно, — я пыталась объяснить то, что казалось мне очевидным. — Ты отдаёшь, а я только беру, и это...

— Это называется «семья», — перебил он. — Где один тащит не потому, что другой слаб,