Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Он поймал ее на дороге в подпол. Элоди хотела было заупрямиться — с ее беременностью у Эдмона случился очередной долгосрочный приступ заботы, и раз она даже рассердилась и сказала, что боится — так пусть запирает в башне Дунагоре! Доктор Хейл окстился, но ненадолго. Так что теперь оставалось махнуть на него, безнадежного, рукой. А уж если ей снилось что!.. Тогда его собственные кошмары, от которых его спасали только ее песни, не значили ничего. Вазой бы на полочку поставил. Такой, что у маркизов всяких на специальных тумбах для красоты.

Но Элоди ведь не ваза!

Только Эдмон положил ладонь ей на живот с такой солнечной улыбкой. Такую теплую сквозь платье. И столько в нем любви. Что как ругаться?

— Наша дочка будет петь так же волшебно, как и ее красавица-мать.

— Дочка?.. — расхохоталась. — Что-то ты обрастаешь предчувствиями, Эдмон! И кто из нас двоих — ведьма?

Потянулась его коротко поцеловать. Эдмон подхватил ее за талию.

— Назовем ее Маргарет? Ну, я все же дольмену зять, не просто кто-нибудь…

Он осекся: с улицы было слышно, как подъезжает и останавливается у «Забияки» повозка.

— Верно, это Эй вернулся! — обрадовалась Элоди, выскользнула из объятий доктора и побежала встречать.

С повозки Эя неловко слезал богато разодетый седой господин, определенно француз…

— Все достал, Эль! — помахал посылкой, завернутой в тряпицу, о’Бриан. — И еще смотри, кого тебе привез.

Что-то смутное зашевелилось в сердце, такое… каменное. И не до Авиценны стало, едва приезжий француз обернулся. Потому что она поняла.

Он тоже растерянно застыл, глотая ртом воздух. Мсье Жан-Батист Моро, тулузский парфюмер. Бледный, в морщинах, такой… такой родной, со слезами, побежавшими из опустившихся уголков глаз.

— Папá⁈. — неожиданно громко всхлипнула Эль, и они одновременно бросились навстречу друг другу.

* * *

Эпилог

Она не понимает, что делает. У нее в голове нет ни одной здравой мысли.

Дорама «Вера», 2012.

* * *

К нам он пришел в соли волн седых:

Спесь стоптана и башмаки.

У очага уселся один,

Монетку бросил: «Хлеба неси».

Старик налил ему горькой, кивнул:

«Садись, парень, кости согрей».

На скамейке кривой моряку

Улыбнулось крушенье надежд.

Чайки с пронзительными криками кружат над ленивыми волнами. Мама говорит, что океан — это просто табун морских лошадей. Так вот сегодня они совсем покладистые, сонно хлещут себя хвостами по бокам на мирном выпасе у берега. Как старушка Дейзи отгоняет кусачих мух. Стоит у развалин ведьминого дома, жует плющ и смотрит в душу, хлопая длинными ресницами.

Если подползти к самому краю мягкого клифа на животе и заглянуть вниз, видно призрачную пену, полощущуюся в прибрежных камнях, похожих на драконьи зубы. Никто не знает, кто похоронен на дне этого моря. Точно пастух Шеймус, который свалился с тропы смерти в прошлом году. Но кто еще?

Рыцарь из драконьей джиги покоится не здесь — Маргарет Хейл в свои одиннадцать это знала точно. Потому что он был погребен вместе со своей женой-селки, с которой они жили до самой глубокой старости в мире и согласии, как папа с мамой, и умерли в один день. А потом вот стали этой самой морской пеной, которой плюются в клиф дикие лошади океана.

Но — вполне возможно, что под их невесомыми копытами лежат останки доверчивого моряка, который встретил фейри у о’Мейли. Это где-то в Коннемаре, наверняка.

Маргарет накрутила длинную травинку на палец и проорала дерзкий припев:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.

Он клялся ей в любви навек,

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что приплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— И вот какое Старик Дермот имеет право утверждать, что фейри не существует⁈. А бабка Эшлин — будто Бога оскорбляет одно их упоминание⁈.

Травинка не запустилась птицей, как хотелось, а просто, медленно кружась, полетела вниз. Под мышку девочке ткнулась голова кота.

— Мяу, — сказал старый Бес.

Да, бабку Эшлин даже имя их черного кота оскорбляет. И бабку Гранию тоже. Просто удивительно, что Падди-младший с такой старой и строгой матерью, еще не сошел с ума, как его отец. Впрочем, если бы не Маргарет, точно сошел бы. А так — полазит с нею вместе на ведьмин обрыв играть в фейри, погоняет на коровах наперегонки по буераку, поживет нормальной жизнью — и не будет ку-ку. А он же не хочет.

Никто не хочет. Маргарет почесала лоб коту.

— Без веры в чудеса и жизнь не жизнь, правда, Бес? Даже дядька Ривз смеется и соглашается, что все возможно. Он самый серьезный, кого я знаю — он собирает налоги. Помнишь книжку с картинками, Orbis Pictus, которую он мне привез на Рождество?

Бесенок приоткрыл глаз и покосился на взбалмошную дочь Хейлов. Помнит ли он? Он помнит все. Как эта козявка пахла молоком, орала по ночам и не давала выспаться хозяевам. И ему приходилось ложиться рядом, мурчать и греть собой, и хозяйка смеялась, что «Бесенок с первого дня лучше компаса». Как она научилась ползать и сразу же чуть не свалилась с крыльца, а он — заорал так, что Эдмунд прибежал из хлева.

И сейчас она тоже может свалиться.

— Правда, мама бранилась, будто ему вредно приезжать в католический праздник, и у папы потом кошмары были, а то Роб Дерри грозился дом поджечь… Дурак он этот Роб Дерри, пусть и взрослый.

— Мр, — согласился Бесенок, потому что правда есть правда.

И ненависть Хейлы ненавидят, а он тоже немного Хейл таки. Правда, и ему тут же досталось:

— Хотя и ты хорош — зачем ему в сапоги нагадил?

Маргарет вместо чесать за ушком, оттаскала за загривок, а потом в то самое ушко проорала второй куплет:

Пусть на дворе воет зимний буран — она босая сидит.

Копна волос пахнет сорной травой, жадный взгляд, как омут, манит.

«Расскажи про моря и войну» — пальцем по ладони ведет.

Он рассказал ей все обо всем. А она ему — ничего.

Это у нее сейчас блажь на фейри и трагические истории любви, чтоб ее! Бесенок засучил лапами, пытаясь выбраться из мертвой хватки бедовой девчонки. А она дрыгала ногами:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.