Авангард - Карина Халле

её через сломанные ворота погрузочной платформы — бегущую, хромающую, исчезающую в ночи с какой-то другой темноволосой женщиной, которую я не узнаю.

Хорошо. Теперь беги, дорогуша.

Я найду тебя.

Я нахожу место их встречи в жилом доме и зависаю снаружи, полностью невидимый, прислушиваясь. Мой усиленный слух улавливает всё — гудение электроники, отдалённый вой сирен и голоса внутри. Их трое: Мия и ещё двое.

Мужской голос, с акцентом, разъярённый, произносит:

— Это не входило в план, Мия. Ты должна была провести разведку, а не начинать чёртову войну.

— У меня появился шанс заполучить ноутбук, файлы, — её голос напряжённый, болезненный. — Я должна была им воспользоваться.

— И к чему это привело! Ты чуть не погибла там. Я потерял твою трансляцию на три минуты — три минуты, Мия. Тепловое изображение пошло насмарку, как только началась стрельба. Слишком много тепловых сигнатур, слишком много хаоса. Я до сих пор не знаю, что там произошло.

— Я справилась.

— Тебе просто повезло, — теперь женский голос, резкий и отрывистый, с русским или, по крайней мере, славянским акцентом — вероятно, та самая, которая её эвакуировала. — Это не Тегеран. На этот раз у тебя нет глубокой поддержки. У тебя есть только мы, а мы не оснащены для того, чтобы вытаскивать тебя из перестрелки с русской мафией.

Тишина. Затем Мия произносит:

— Прости. Мне следовало придерживаться плана.

— Чёрт возьми, да, следовало, — снова мужчина. — Теперь люди Козлова в состоянии повышенной готовности, Марш знает, что за ним следят, а нам всё ещё нужны те файлы. УСО оторвёт нам головы.

Марш. Постойте-ка. Конрад Марш?

Какого чёрта генеральный директор «Глобал Динамикс» делает на складе с русскими торговцами?

— Проведи нас через операцию по эвакуации, — говорит женщина. — Ты оставила кого-нибудь в живых, свидетелей? В последний раз я видела, как ты бежала ко мне.

Пауза. Слишком долгая.

— Всё… запуталось, — осторожно произносит Мия. — Люди Козлова начали падать. Я не знаю, они между собой начали или кто-то ещё напал на склад в то же время, но я увидела свой шанс и воспользовалась им.

Она лжёт. Я слышу это по её голосу — эта небольшая заминка, то, как тщательно она подбирает слова. Она что-то знает и не говорит им.

Чёрт. Она знает, что это был я.

И она держит это в секрете.

— Между собой? — мужчина звучит скептически. — Посреди перестрелки с нарушителем встречи?

— Не знаю, что это было, Байо. Я только знаю, что, возможно, ранена, но жива, и я бы хотела сохранить это положение, — в её тоне звучит строгость.

Тема закрыта.

Женщина раздражённо вздыхает, но не настаивает:

— Хорошо. Мы проведём полноценный разбор завтра, когда ты получишь медицинскую помощь. Что насчёт Авангарда? Ты слышала о нём?

У меня сжимается грудь в ожидании её ответа.

— Нет, — голос Мии меняется. Становится мягче, болезненнее. — С тех пор… уже несколько дней не слышала.

— Хорошо. Пусть будет так, пока мы не разберёмся, с чем имеем дело. Теперь, когда мы знаем, на что способны «Глобал Динамикс» и Марш… похоже, что Авангард всё-таки является оружием.

Мне хочется вломиться в окно и спросить их, что они имеют в виду.

На что способны «Глобал Динамикс»? И почему Марш связан с русским мафиози?

— Не говори так, — резко обрывает Мия, её голос звучит как лезвие бритвы. — Мы этого не знаем.

— Мы вообще ничего точно не знаем, вот в чём проблема. Но, Мия… — женщина делает паузу. — Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что произойдёт. Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать.

Повисает тяжёлое, напряжённое молчание.

— Я знаю, — наконец произносит Мия. — Я знаю.

У меня перехватывает дыхание.

«Если Лондон решит, что он представляет угрозу».

«Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать».

Она не просто шпионка, и дело не только в сборе разведданных. Её послали оценить, нужно ли меня устранить.

Она грёбаная наёмная убийца.

Всё это — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент, который я считал настоящим — было лишь разведкой. Она изучала меня. Записывала мои слабости. Вычисляла лучший способ меня устранить, если её хозяева решат, что я слишком опасен, чтобы жить.

«Это самое настоящее в моей жизни».

Так я говорил ей. На Статуе Свободы, когда город мерцал внизу, а её голова лежала на моём плече, и моё сердце впервые за годы открылось.

«Единственное, что кажется по-настоящему моим».

А она сидела там, слушала и позволяла мне в это верить!

Позволяла мне влюбиться.

Что-то рвётся внутри меня, шов поддаётся под чрезмерным напряжением, нитка за ниткой, ткань, которая держала меня вместе, начинает расходиться, тьма просачивается сквозь.

На этот раз всё иначе. Не слепая ярость, не боевой азарт насилия без последствий. Это что-то более холодное и глубокое, огромная чёрная пустота, поглощающая всё остальное — горе, стыд, жалкую грёбаную надежду, которую я носил в себе, как раненый зверь.

Она никогда не заботилась о тебе.

Она использовала тебя.

Я думаю о Монтане. О сарае. О её лице в золотистом свете, когда она говорила мне, что я всё ещё человек.

Ложь.

Я думаю о закусочной, о той первой ночи, о том, как она смотрела на меня.

Спектакль.

Я вспоминаю крышу. Первый поцелуй. Тот момент, когда я подумал, может быть, может быть, в этом мире есть кто-то, кто способен увидеть во мне больше, чем то, во что они меня превратили.

Чёртова миссия.

Машинально я начинаю парить в воздухе, пока внизу, в убежище, Мия обсуждает протоколы эвакуации. Следующие шаги. То, что делать с разведданными, которые она собрала, пока я, как последний идиот, влюблялся в неё.

«Я вижу тебя», — говорила она. «Настоящего тебя. И я никуда не уйду».

Смех, вырывающийся из меня, нечеловеческий. Это что-то совершенно иное. То, что дремало внутри меня долгое время, ожидая именно этого момента, когда последняя нить, державшая Нейта Уитейкера вместе, наконец порвалась.

«Она собиралась убить тебя».

Эта мысль вонзается в мой мозг, как осколок льда.

«Не собиралась. Собирается. Она всё ещё убьёт тебя, если её начальство отдаст приказ».

«Каждый раз, когда она касалась тебя, она думала о том, как это сделать. Каждый раз, когда она целовала тебя, она отмечала твои уязвимые места. Каждый раз, когда она смотрела на тебя этими большими тёмными глазами и заставляла чувствовать себя чем-то большим, чем оружие…»

Она лгала.

Она всегда лгала.

«А ты поверил ей, потому что отчаянно хотел, чтобы хоть что-то было настоящим».

Я вспоминаю свою руку у её горла. То, как она