Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

этого собрания, особенно о тех, кто оказался в беде. А ваша ситуация — это прямой вызов всему дворянству уезда. Купец пытается диктовать свою волю дворянке, разорить ее, принудить к браку. Если председатель дворянского собрания позволит этому случиться, что решат другие? Что любой богатый мужик может вертеть дворянами, как ему вздумается? Это удар по репутации не только его, но и всего сословия. Защищая вас, он защищает честь мундира. Своего и всех остальных.

— А купцы окажутся между молотом и наковальней.

— Окажутся, — кивнул управляющий. — Именно поэтому вы не будете требовать от них невозможного. Вы будете предлагать купить несколько вязанок свечей для собственных нужд. Вы будете задавать вопросы. Вы, дворянка, хозяйка поместья, скажете владельцу лавки: «Милейший, до меня дошли слухи, будто купец Кошкин запрещает вам покупать воск на моей пасеке. Надеюсь, это лишь досужие сплетни? Ведь вы же — вольный человек и сами решаете, с кем вести дела, не так ли?» Кто-то откажет. Кто-то не посмеет отказать и купит немного, а потом будет ждать…

— Кто кого заборет, — хмыкнула я.

Нелидов улыбнулся.

— Поэтому я не возлагаю все надежды на ваши визиты. На рынке вы тоже выставите свой товар. Как вы и планировали, на крестьянской телеге с крестьянами-торговцами. Пусть на рынке торгует Герасим, а Матрена будет его языком. А я… — Он улыбнулся. — Буду тем, кто я есть. Недавно вернувшимся из Готтинбурга молодым человеком, увлекшимся заморскими теориями. Я буду проводить полевое исследование. Изучать спрос на сельскохозяйственные товары среди крестьян, чтобы потом написать еще один заумный трактат, который никто не станет читать. Это позволит мне быть неподалеку, наблюдать за процессом и вмешаться, если что.

4

Когда повозка, миновав городскую заставу, въехала на мощенную булыжником улицу, я невольно подалась вперед.

Большие Комары не пытались казаться столицей, но и захудалым городишкой не выглядели. Видимо, сказывалось влияние императорского двора, проводившего здесь лето. Мощеные улицы. Кое-где, правда, мостовая оставляла желать лучшего, и было очевидно, что в слякотную пору в этих местах бывает грязно. Ровные ряды домов: когда мы миновали окраину, не осталось ни одного вросшего в землю или покосившегося. Двухэтажные каменные особняки — богатых купцов и зажиточных дворян, как пояснил мне Нелидов — сияли свежей желтой и нежно-голубой краской. Деревянные дома людей попроще были выкрашены в неброские серые и кофейные тона, на которых выделялись белоснежные наличники и резные карнизы. Перед многими домами были разбиты палисадники, и сейчас в них буйно цвели пионы, ирисы и ранние розы.

Мы не стали заезжать на сам рынок. Остановились на краю площади. Чуть дальше виднелись аккуратные навесы, за ними каменные строения, напомнившие мне гостиный двор. Но здесь теснились крестьянские телеги, а кто-то и вовсе торговал с расстеленной на земле холстины.

Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.

Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.

— И почем?

Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:

— По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.

Герасим кивнул ей почти с гордостью.

Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.

— Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.

Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.

— Не могу, барыня. — Видно было, что эти простые слова дались Матрене с трудом.

— Мужика своего, значит, слушаешь, — кивнула женщина. — Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.

Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.

— По четыре отдашь, и по рукам, — обернулась покупательница к Герасиму. — Десяток за сорок змеек — хорошая цена.

Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу — выбирай, мол.

Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:

— Венички… кому венички!

— Думаю, они справятся, — сказал Нелидов. — Пойдемте, кликну вам извозчика.

День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.

Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска — не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары — пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость — как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.

— Гут, фройляйн. Ошень гут!

Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.

Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач — выехали затемно, и я успела проголодаться — по медовому прянику для своих домашних и диковинку — сахарный петушок на палочке для Катюшки.

Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» — и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник — монета, подаренная самой императрицей.

Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым — дубовых. И, самое главное — липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.

Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал — в конце концов, я не на пустое место приехала.

Как бы то