Вдохновленная Хаосом - Элис Кларк

от абсурдной беседы, подальше от внезапно свалившегося на голову Уильяма, подальше от себя и тех эмоций, что я не желала сейчас испытывать. Меня устраивала пустота, я не хотела вновь ощущать себя израненным зверем…

Но вместо того, чтобы трусливо сбежать, поджав хвост, я слегка наклонилась и ухмыльнулась, прежде чем ответить:

– Почему же? Я бы приняла его с распростертыми объятиями, – заметив, как слегка потеплел взгляд Уильяма, я тут же добавила, едва удержавшись от того, чтобы скривить губы в злобном оскале: – Чтобы первой же ночью собственноручно перерезать ему глотку.

Сбоку раздались смешки, кто-то удивленно ахнул, а пара парней позади присвистнули. Лицо Уильяма помрачнело, утратив былую невозмутимость. Хотя он быстро взял себя в руки и, прокашлявшись, наконец отвернулся от меня.

– Что лишний раз подтверждает, насколько же иными стали современные взгляды. Впрочем, мы несколько отклонились от курса беседы. – Уильям снова пристально посмотрел на студентов, на этот раз старательно избегая меня. – Самое интересно, что не все мои студенты в Нью-Йорке согласились, что Ариадна – главное действующее лицо. Есть предположение, какой ответ набрал почти такое же количество голосов?

– Чудовище из лабиринта?

– Минотавр, – скрупулезно поправил Уильям. Точность он любил, этого у него не отнять. – И нет. Однако вы близки.

Других ответов не последовало.

– Сам лабиринт, – выдохнув, пояснил профессор. – Сам лабиринт, по мнению многих, является главным действующим лицом. И теперь мне, пожалуй, стоит пояснить, почему я вообще захотел обсудить с вами данный миф.

– Да, было бы неплохо, – снова подал голос Оливер, будто специально пытаясь задеть профессора. Но его реплика разбилась о стену безразличия Уильяма.

Он лишь невозмутимо продолжил:

– Все мы люди искусства. Верно? Так давайте рассмотрим миф с творческой позиции. Что, если лабиринт Минотавра – всего лишь проекция нашего внутреннего творческого пути? – Уильям приложил руку к груди, и я заметила, как завороженно студенты впитывали каждое его слово и действие. – Мы блуждаем по нему, зачастую поворачиваем не туда, заходим в тупик, пытаемся схитрить и проломить стены. И все ради того, чтобы добраться до самого сердца лабиринта – до самого темного проявления нашей сущности. Ведь, как известно, центр лабиринта принадлежит Минотавру. – Рид прошелся вдоль стола, и головы всех присутствующих в аудитории повернулись за ним. Даже моя. Не стану отрицать, что теперь меня увлекла его речь. В аудитории царила благоговейная тишина, нарушаемся лишь бархатным голосом профессора: – Минотавра, к слову, все тот же многоуважаемый Фридрих Ницше, наравне с Зигмундом Фрейдом, считал проявлением самого хаоса. И, если вернуться к нашей творческой проекции, выходит, что устрашающий страж лабиринта – это часть нас, часть нашего пути, величайшая преграда, олицетворяющая наши главные страхи. Из чего следует, что каждой творческой личности, приложив достаточно усилий и терпения, отыскав путь к сердцевине, предстоит побороть или же приручить образного монстра. Или же убить. Лишь тогда, приняв даже самые темные уголки души и сильнейшие страхи, мы сумеем воплотить в жизнь величайшие творения. Только тогда познаем истинный источник вдохновения. Здесь. В хаосе нашей души. Окончательно приняв себя.

Слова Уильяма оглушили меня. И до окончания лекции я могла думать только о них. Фраза про хаос души задела внутренние струны. И напомнила мне о словах психолога, к которому я ходила в надежде починить то, что, очевидно, сломалось внутри меня. Жаль, ничего из этого не вышло. Однако доктор Стайн убеждена, что дело даже не ситуации с Уильямом – она просто стала точкой кипения. Последней каплей. С раннего детства я усердно прятала часть эмоций в себе. Запирала негатив. Старалась быть примерной дочерью, участливой подругой, кроткой ученицей. Хотя сепарация от родителей в свое время прошла легко. Я любила их, но никогда не стремилась общаться теснее необходимого минимума. И редкие приезды к ним, в том числе, были связаны с тем, что родные стены продолжали морально давить на меня, Побуждая действовать в угоду чужих интересов, зачастую забывая о себе. В моей жизни почти любая истерика подавлялась стремлением быть удобной.

Однако всем не угодишь.

Вот только поняла я это слишком поздно. И совершенно не представляла, как теперь примириться с той стороной души, которая всегда жаждала нанести ответный удар вместо того, чтобы подставлять другую щеку. Доктор Стайн считала, что без этого я не сумею вернуть себе целостность, без которой не разжечь творческую искру.

– Мисс Перкинс и мисс Деймос, прошу вас задержаться на пару минут, – голос профессора Рида прорвался сквозь липкую пленку страха и замешательства. Я приподняла голову, услышав свою фамилию. – Остальные могут быть свободны.

В недоумении взглянув на часы, я поняла, что лекция подошла к концу, пока я предавалась очередному приступу жалости к себе.

Собрав вещи и перекинув лямку рюкзака через плечо, я настороженно приблизилась к столу Уильяма и встала рядом с Мариссой, спиной к двери.

Дождавшись, когда студенты покинут помещение, профессор Рид обратился к нам:

– Утром я успел пролистать регистрационные листы и заметил, что вы обе до сих пор не внесли данные по выпускному проекту. Тем временем, срок подачи, как всегда, ограничивается Рождеством.

Марисса принялась щебетать что-то о том, что вносит последние штрихи в макет и уже до конца недели зарегистрирует проект, в то время как я, кусая губы, судорожно пыталась придумать внятные отговорки. До Рождества оставалось всего ничего. Я знала это, но понятия не имела, что делать…

Вновь затерявшись в мыслях, я не заметила, как ушла Марисса. Очнулась лишь когда услышала позади щелчок замка, а следом размеренные шаги.

Сердце забилось быстрее.

Идиотка. Думала, с тобой он тоже просто обсудит проект?

Горло сжалось от нервного напряжения, когда носа достиг знакомый запах сладкого парфюма.

Уильям подошел вплотную со спины и обнял меня за талию. Когда-то привычный жест теперь казался омерзительным.

– Отпусти, – тихо произнесла я, тщательно скрывая эмоции.

Разумеется, Уилл не привык, что ему отказывают.

– Значит, ты бы предпочла перерезать горло раскаявшемуся возлюбленному? – усмехнулся он. – Не замечал ранее за тобой подобной жестокости. До чего же разительные перемены. – Его вкрадчивый шепот обжигал, сродни раскаленному железу. Уильям наклонился и, проведя носом по моим волосам, шумно втянул воздух, прежде чем вновь заговорить: – Даже парфюм поменяла?

Как и все, что могло напоминать о прошлом: духи, прическу, стиль в одежде, прежние привычки. Я перекраивала себя заново, потому что не представляла, как собрать воедино старую версию себя.

– Отпусти, – повторила все тем же бесстрастным тоном.

Уильям только крепче прижал меня к себе, скользнув рукой под расстегнутый край толстовки и положив руку мне на живот.

Я замерла.

Будто вернулась в