Сломленные во тьме - Эшли Элизабет

Может, поговорить о погоде? Нет. О машине? Но я в них не разбираюсь. О работе? Внутренне морщусь: во-первых, большая часть дел Алари — незаконные, а во-вторых, судя по особняку, мимо которого мы едем, дела у них шли более чем успешно, пока меня не было.

Очевидно, что за последние семь лет, пока я ютилась в крошечной квартирке, работая за копейки в местном книжном и пытаясь обрести независимость… Алари процветали. Стали ещё могущественнее, чем можно было представить.

Их почитают многие. Но боятся — все.

Так почему же Лео так и не нашёл меня?

Краем глаза я разглядываю его невозмутимое лицо. По шее и щекам разливается жар, когда я вдруг задумываюсь: а вспоминает ли он о нашем последнем свидании? Я — да. Как могла забыть, если оно заняло всё пространство в сердце, став самым дорогим воспоминанием? Тем, что вытаскивало меня из тьмы и кошмаров. И я спрашиваю себя: значило ли оно для него то же, что для меня? Стоит ли спросить? Губы сами приоткрываются, вопрос уже на кончике языка, но стыд заставляет меня стиснуть зубы.

Не глупи. Конечно, он не вспоминает тот момент. Уже нет. Не после всего, что со мной случилось.

Я закрываю глаза, глубоко вдыхая.

Барабаня пальцами по колену, я не выдерживаю и выпаливаю первое, что приходит в голову:

— Мауро сегодня молчал. Кажется, я не услышала от него ни слова. — Я слегка улыбаюсь. — А в детстве он мог заболтать кого угодно.

Пальцы Лео сжимают руль.

— Ты же ушла до… ну. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Мауро не может говорить.

— Что? — Сердце колотится. Я правильно расслышала? — Что ты имеешь в виду?

— Семь лет назад, когда на складе взорвалась бомба… та, что убила моего отца. — Он с трудом глотает. — Мауро, Долион и я были с ним, но я стоял у машины, а Мауро шёл прямо за ним в здание. — Он качает головой, явно погружаясь в воспоминания о том дне.

Я так ясно помню ту ночь. То, что началось как лучший вечер в моей жизни, быстро обернулось кошмаром: отец вытащил меня из постели, сказав, что нам нужно уезжать, потому что поместье Алари атаковано и нам здесь больше небезопасно. Я умоляла остаться, но он не слушал. Так что я собрала вещи, села в машину и в оцепенении смотрела в окно, пока мы в последний раз проезжали через поместье. И прямо у ворот я увидела… Лео.

На той неделе гибель главы семьи Алари попала во все мировые заголовки.

А меня рядом не было.

Рядом с ним.

Чувство вины сжимает горло.

— Врачи сделали всё возможное, но его голосовые связки были слишком повреждены, — говорит он. — Он может хрипеть. За эти годы я научился понимать, что значит каждый его звук. Иногда, если очень нужно, он может прошептать одно слово, но это причиняет ему боль.

— Боже мой. — Я качаю головой, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я не знала. Чувствую себя полной дурой.

Лео берёт мою руку, переплетая пальцы, и его большой палец нежно гладит мою кожу.

— С ним всё в порядке.

Я смотрю в окно, замечая, как тьма окутывает пейзаж.

— Должно быть, ему очень одиноко.

— Что для тебя самое тяжелое?

— Не иметь никого, с кем можно поговорить, — отвечаю я, вспоминая каждый момент в том подвале, когда мне отчаянно хотелось, чтобы рядом был кто-то. Кто-то, кто помог бы мне продолжать бороться.

— Мама пыталась заставить его учить язык жестов, и он даже немного занимался, освоил основы. Мы все учили, чтобы общаться с ним. Но потом, по какой-то причине, он просто бросил.

Я бросаю взгляд на наши соединенные руки, и грудь сжимается от печали — только сейчас до меня начинает доходить, что произошло тогда, после того как отец увез меня.

Мои глаза скользят по шрамам на тыльной стороне руки Лео — той, что не полностью покрыта черными татуировками.

— Это случилось в тот же день, — признается он, разгибая пальцы. — Я попытался дотянуться до отца, когда на руку упал шар огня.

Меня будто магнитом тянет к нему, и я осторожно касаюсь шрама, проводя по нему пальцем. Он вздрагивает от неожиданности, но затем расслабляется, позволяя мне исследовать. Мои пальцы скользят по рубцовой ткани, и мне хочется… исцелить его.

— Тебя это отталкивает? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Нисколько. Мне просто жаль, что с тобой это случилось.

И в глубине души, с тревогой и уязвимостью, я думаю: а что, если он увидит мои шрамы? Вызовут ли они у него отвращение? Будет ли он смотреть на меня так же? Шрамы и изъяны — это одно для мужчины в его положении, но для женщины вроде меня — совсем другое.

— Мы так и не нашли виновных в том дне, — тихо признается он, и я не уверена, говорит ли он это мне или самому себе. — Я должен был поступить иначе. Может, если бы я… — Он откашливается, крепче сжимая руль. Он чувствует себя виноватым за то, что случилось с его отцом? — Если бы Долион не утащил меня до того, как все рухнуло, меня, наверное, уже не было бы в живых.

По спине пробегает холодок, и я быстро прогоняю прочь мысли о том, что могло бы быть.

— Долион? — Имя кажется знакомым, но я не могу вспомнить лицо. — Я его знаю?

— Вряд ли. Он вырос на нашей территории, но держался особняком, тренировался с другими бойцами. Сейчас он один из моих правых рук. — Он сворачивает на скрытую в лесу дорогу. — Скоро ты познакомишься с ним и остальными моими людьми. Я хочу, чтобы ты… запомнила их лица и знала, кто есть кто.

Запомнила их лица.

Щеки пылают, я понимаю скрытый смысл.

Потому что я не видела его лица.

Только глаза.

Ярко-зеленые, как смертоносная кислота.

Машина останавливается перед массивным черным каменным зданием.

Я наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть его получше.

— Это твой дом? — спрашиваю я, потрясенная его масштабами.

Он похож на дом его родителей в стиле шато, но мрачнее и внушительнее. По стенам вьются лозы с черными цветами, а высокие деревья, словно стражи, окружают здание, защищая его от внешнего мира. Арочные контрфорсы тянутся от верхней части к колоннам. Весь дом выдержан в средневековой эстетике, от которой по спине бегут мурашки.

— Да. Я построил его несколько лет назад. — Он проводит рукой по волосам. — Знаю,