В 45 я влюбилась опять - Ольга Тимофеева

Мальчишки появляются в дверях, переглядываются. Мишка молчит, а Костя, как старший, пытается взять ситуацию под контроль:

— Так там же посудомойка...

Поднимаю бровь, усмешка рвется наружу.

— Ну да, конечно. А она у нас что, голосовая? Окей, посудомойка…

Мишка прыскает в кулак, но сразу замолкает, как только ловит мой взгляд.

— Сейчас сделаем, — бурчит Костя.

— Не сейчас, а прямо сейчас, — добавляю, бросая ему тряпку. — Давай, загружай. И чтоб я слышал, как тарелки гремят.

Мишка начинает вытирать стол, толкая локтем Костю, тот фыркает, но берется за дело.

— Другое дело. Я вам тут привез спортивные костюмы и кеды. В пакете. Как закончите, разбираем, переодеваемся. Будете как настоящие спасатели. И идем во двор, надо снег почистить.

С девчонками надо нежностью, терпением, лаской. Своеобразное "воспитание с сердцем". А вот с мальчишками… По молодым ребятам, что к нам приходят работать, знаю, что нужен другой подход — "воспитание с мускулами". Если не приучить их сейчас к работе, к ответственности, потом будет поздно. Им не мамино тепло искать надо, а самим его создавать.

— Я болею, — пытается отлынивать Костян.

— Болеешь, говоришь? — кидаю на Костю взгляд, и тот сразу ежится. — Вот как раз снег почистишь — сразу поправишься. Труд и свежий воздух — лучшие доктора. А еще спорт. Настоящие мужики не ныть должны, а делать.

Мишка хихикает, но быстро замолкает, когда я киваю в его сторону.

— Ты тоже не расслабляйся. Снег сам себя не уберет, а спасателям, кстати, работа на улице — раз плюнуть. Учитесь с малых лет, как мужики. Переодеваемся.

Костя закатывает глаза, но идет за одеждой.

Смотрю, как они натягивают теплые спортивные костюмы, шапки, выделяю по паре теплых носков, которые они надевают под кеды, которые на пару размеров больше, чем надо. Но это пустяки. Мишка еще что-то бурчит себе под нос, но я делаю вид, что не слышу.

— На улице холодно, не стойте, как столбы. Берем лопаты и чистим снег. Мишань, ты в ту сторону, Костян, — ты к воротам. Девчонки вернутся, у нас тут порядок будет.

— Михан, — подначивает брата, — это называется эксплуатация детского труда!

— Эксплуатация — это когда мама одна за всех пашет, — вмешиваюсь, — а вы даже посуду убрать не можете, — парирую, натягивая перчатки. — А это… жизнь. Снег уберете — мышцы окрепнут, кровь по венам разгоните. Сплошная польза, хуже точно не станет. Потом отожметесь пару раз — и здоровы будете, — подмигиваю.

Чистим втроем снег.

— Костя, — обращаюсь к старшему, размашисто перекидывая снег в сторону. — Ну, рассказывай. Что это за эксперимент у тебя такой был?

Он сначала молчит, потом бурчит:

— Да ничего особенного… Простой опыт. Марганец, фольга… Я хотел посмотреть, как реакция пойдет.

— Реакция? — интересуюсь, словно говорим о погоде. — И что хотел увидеть?

— Ну…. тепло, химическую реакцию. Это же интересно! — в голосе слышится оправдательная нотка.

Я киваю, подкидывая следующий ком снега на сугроб.

— Интересно, согласен. Только вот, Костя, для экспериментов, особенно таких, нужно место, оборудование и... мозги. Дом — не лаборатория, а твоя кухня — не кафедра химии. Тут не поджигать надо, а думать, что и где делаешь.

Костя застывает на секунду, потом ворчит:

— Да я все нормально делал. Не первый раз. Не думал, что потолок загорится.

— Тебе нормально, а маме вашей теперь что делать, после твоего нормально? Представляешь, что там в квартире? А она одна. Как собираетесь ей помогать-то?

Глава 9

Ближе к пяти приходят мои мамочки из родительского комитета с двумя огромными сумками-баулами.

— Марья Андреевна, это вам, — ставят возле доски и устало выдыхают.

— Мы понимаем в какой вы сейчас ситуации, все потеряли, вот собрали вам... у кого что было.

— Знаем, как вам сейчас тяжело.

Я киваю, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Спасибо вам. Это… — в горле сразу образуется ком, — да не надо было….

— От старших детей осталось, новые пока дорастут… А вам нужнее сейчас.

— Спасибо, больше.… - я неловко прикладываю пальцы к губам, чтобы не расплакаться.

— Смотрите, тут, — раскрывают одну сумку, — рубашки, теплые свитера, пара джинсов, а тут — детская куртка, ботинки.

Все ношеное, но чистое и аккуратное. Вещи, которые кто-то бережно отобрал, будто передавал частичку своей доброты. Пахнут чужим домом, чужим порошком, но в этот момент они для меня становятся ценнее, чем новенькие вещи с ярлыками.

Сама когда-то собирала одежду в Красный Крест. Выбирала аккуратно, чтобы не было потертостей, зашивала порванные швы. Тогда думала, что помогаю, и не знала, что сама когда-нибудь окажусь на месте той мамы, которая достанет из пакета чью-то куртку.

— Марья Андреевна, — звонит Иван Андреевич, — я вас жду на стоянке. Мила там внизу должна еще быть.

— Иван Андреевич, а вы бы не могли подойти к школе, — снова приходится его просить. — Мне тут родители собрали для мальчишек одежды две сумки, боюсь, не донесу сама.

Моя квартира встречает нас запахом гари. Сразу бросается в нос — едкий, горький, будто выедает все внутри. Запах горечи. Удушливый привкус утраты. На мгновение я задерживаюсь на пороге, от того что сердце сжимается до боли.

Коридор встречает меня пустотой и ощущением будто стены сжались, став уже и выше, как в давящем кошмаре. Потолок покрыт потеками сажи, которые, будто темные слезы, стекают вниз. Вдоль стен — следы от воды, грязно-серые полосы, оставленные пожарными шлангами. Линолеум вспучился от тепла, обугленные края кое-где торчат вверх, будто рваные раны.

В углу, под слоем пепла, виднеется кроссовок Мишки — его любимый, с зелеными полосками. Один. Второго не видно, наверное, сгорел или затоптан. На вешалке обгоревшие куртки.

Кухня встречает обугленными шкафчиками, которые словно выдохнули свои последние остатки силы. Стекло окна треснуло, рамы почернели от копоти, а от занавесок остались только черные лоскуты.

Иван Андреевич стоит в дверях, дает мне время оглядеться. Виолетта и Мила молча заглядывают в квартиру, не решаясь ступить внутрь.

— Вот что бывает, если не соблюдать технику безопасности, — тихо говорит Иван, обращаясь к дочкам.

Да. И Косте еще влетит за это. Вчера я просто была то ли в шоке, то ли в трансе от всего этого, но сегодня картина как никогда ясная.

Из нашей комнаты забираю железную коробку Кости. Она обуглилась сверху, но, возможно, то, что было внутри уцелело. В шкафу лежат стопками обуглившиеся вещи. Если перебрать, может, что-то и осталось.

Я забираю чудом уцелевшую нашу общую фотографию с мальчишками и Зевсом, когда он был еще котенком. Угол фотографии почернел, но лица уцелели. Мне нужна