(не) Сладкая жизнь для попаданки - Анна Митро

и перелила в стеклянную посудину, напоминающую графин, у этого графина узкое горлышко немного расширялось к верху, и в него втыкалась пробка. Остатки я снова залила водой, с них тоже получится то, что нужно, но менее концентрированное.

Довольная собой я взялась за окна. Это ведь изнутри на них лишь пыль, а снаружи-то еще и грязь! Вернее, я так думала. Вот только то ли мир другой, то ли улица деревенская, но разницы между сторонами у стекла никакой не оказалось. Внешняя, может, и почище была, за счет помывки дождями. А вот пол я протерла всего раз, справедливо решив, что все равно буду таскаться сюда за теплой водой и смысла отмывать его сразу нет. Только силы зря потрачу. В последнюю очередь я вспомнила про люстру, ради которой пришлось забраться на стол. Она представляла собой несколько кругов, размещенных в несколько ярусов, в которых сверху были углубления-гнезда. Нижний — самый большой имел пятнадцать таких углублений и был ровный. Просто круг из доски диаметров в метр, шириной сантиметров в десять и высотой в четыре-пять. Второй круг был меньше и имел десять углублений, зато со стороны нижнего круга он имел скос, на котором располагались небольшие зеркальца. Тоже самое повторялось и на верхнем, самом маленьком круге. «Близняшки» этой люстры находились и в гостиной, и в спальне. Так что со светом, я более менее разобралась. Оставалась лишь пара вопросов. Например, сколько на это все надобно свечей и как их каждый раз зажигать-тушить. А еще, как часто приходится чистить от воска люстры. Сейчас я ни капельки не нашла. Только вездесущую пыль. Значит, после смерти прабабушки кто-то этим вопросом все же озаботился?

Закончив с кухней, я на миг застыла. В голове крутился лишь один вопрос: за что хвататься дальше? Решив, что прожить без гостиной я вполне смогу, отправилась на второй этаж, прихватив с собой горячей воды. Да… Я та еще балбеска, сюда вчера тоже натаскала, да только ледяную. А вот как отапливается второй этаж и подогревается вода, так и не поняла. Сколько у меня ушло времени, чтобы не то что постирать, а просто снять шторы, простыни, пододеяльники, наволочки и утащить это на кухню, замочив в самой большой кастрюле с тем самым щелоком, я не представляю. Но «тряпок» оказалось очень много. Прабабушка на комфорте не экономила. У той же бабы Доки такой роскоши, как пододеяльника, не было. Здесь же, в шкафах подобного добра оказалось достаточно. И пока оно отмокало, я отмывала шкафы, окна и люстру. Нашла брусок мыла, пахнущего сиренью, пожелтевшие листы бумаги, чернила, самописки, а так же одежду. Местную. Сарафаны, блузки, чулки, плащи. Все это, аккуратно сложенное, явно ждало своего часа. Или лучших времен. В отличие от тряпья в предбаннике, все отлично сохранилось, только требовало стирки и тоже отправилось на кухню.

И вот к обеду у меня уже отвалились руки, которые, к слову не болели с утра, а я и половины комнаты в порядок не привела. И мне еще все замоченное полоскать, а потом развешивать, чтобы вода стекала да сушить где-то.

— Да оставь ты все, бедовая, иди, передохни! — снова возмутился мой внутренний голос.

— Ага, конечно, я пока отдыхать буду, щелок мне тут все разъест, — возразила я и замотала головой по сторонам. — Я что, сама с собой разговариваю? Какой ужас! Точно с ума сошла.

— Не с собой, а со мной, — возмутился голос, а я, наконец, заметила на столе паука. А? Что? Серьезно? Говорящий паук? С другой стороны. Если этот мир наделен магией, то почему паук не может обладать разумом? Рассудила я и решилась сказать.

— Во-первых, пауки не разговаривают! — подняла я палец вверх и помахала им. — А во-вторых, не смей лазить на стол грязными лапами!

— Во-первых, я не паук, я — домовой, а во вторых, я лапы помыл! — тут паук по очереди продемонстрировал мне каждую лапку. Те, кстати, и правда, были чистые. А я снова села на лавку. — Ты только того, не падай, а? Ты ж вроде нормальная, крепкая, работящая девка. Пуганная уже. И вообще, яблочки прихвати и иди к соседке. За бельишко не волнуйся. Полки ж протерла в шкафах наверху?

— Ага, — кивнула я на автомате, подгребая к себе яблоки. — Федя?

— Федя-Федя, отличное имя. Я согласен, а ты иди-иди, — паук хихикнул и помахал мне лапкой. Он, черт его побери, хихикнул! — И дверь закрыть не забудь, на всякий случай.

— Дурдом какой-то, — выдохнула я, уже стоя на крыльце. И тут до меня дошло. Ступеньки целые! Кто-то за ночь починил крыльцо, а я с утра не обратила на это внимания. — Вот же… Чертовщина!

Не успела я выйти на улицу, в очередной раз бросив печальный взгляд на покосившийся забор и оторванную калитку, как заметила гуляющего неподалеку сына Полашки. Тот сначала попытался сделать вид, что не при делах, но потом все же оценил мой внешний вид, икнул и дал деру. Ух! Захватчики чужого имущества! Так и хотелось ему вслед кулак показать или что-то менее приличное.

— Баба Дока, я, конечно, понимаю, что выгляжу не очень сейчас, но не настолько же, чтобы бежать от меня, сверкая пятками? — я присела за накрытый на улице стол.

— Ну не краса, конечно, но пужаться точно нечего. А кто убег?

— Протиус младший, — пожаловалась я. — И вообще, не нравится мне, что он тут отирается. Вынюхивает…

— Улица не куплена, ходит, где хочет, — философски выдала соседка. — Или куда мать пошлет. Но ты не боись, он пакостить не будет. Пацаненок неплохой, только с родителями не повезло. А вот брат его старшой, тот еще засранец. Смазливый аки девица, но гнилой, как мамаша. Держи его подальше и от себя, и от дома, а то беды не оберешься.

Дельный совет! В очередной раз порадовалась за себя, что соседка оказалась добра ко мне. А как оказалась бы на ее месте Полашка? Что бы делала?

— Как скажешь, баба Дока, — я кивнула, она мне полила из ковшика на руки, и мы приступили к еде. Наваристая похлебка со свежеиспеченным хлебом показалась мне пищей богов. Вот уж не знаю, то ли у моей соседки кулинарный талант, то ли я голодная, как волк, то ли на свежем воздухе все вкуснее кажется.

Понятное дело, соседка накрыла на улице, чтобы меня грязную в дом не тащить, ведь отмываться — только время зазря тратить. Но как тут было хорошо, под теплым солнышком, среди распускающихся деревьев. Права баба Дока, что не может променять