Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная

— Ноябрь на дворе, — парировала я, но под его взглядом вдруг стало жарко, и я, сама не зная зачем, стянула свитер через голову, оставшись в тонкой футболке, заправленной в джинсы. — Так лучше?

Он ничего не ответил. Только смотрел — на мои плечи, на ключицы, на шею, — и в его глазах разгорался тот самый тёмный огонь, который я уже видела однажды. Тишина наполнилась электричеством.

Я отвернулась первой и потянулась к банке с краской, стоявшей на полу между нами. И в тот же миг к ней потянулся он.

Наши пальцы соприкоснулись.

По коже пробежал разряд — острый, горячий. Я замерла, не в силах отстраниться. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и они не спешили убираться. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Голубые радужки потемнели, зрачки расширились — теперь вокруг них остался лишь тонкий ободок. Воздух между нами стал вязким, густым, и дышать сделалось трудно.

Он медленно поднял свободную руку и большим пальцем стёр каплю краски с моей скулы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он задержал палец на секунду дольше, чем требовалось. На одну бесконечную секунду, в течение которой я забыла, как дышать.

И впервые я не отстранилась.

Тогда его ладонь легла на мою щёку, и он наклонился — медленно, давая мне все возможности передумать.

Я не передумала.

Его губы накрыли мои — сначала мягко, почти невесомо, будто он пробовал меня на вкус. Я почувствовала тепло его дыхания, лёгкую шероховатость его губ, исходивший от него запах — древесина, скипидар и что-то ещё, чисто мужское, от чего кружилась голова. Мои ладони сами легли на его плечи, ощущая под тонкой тканью футболки стальные мышцы, напрягшиеся в ответ на прикосновение.

И тогда поцелуй стал глубже. Настойчивее. Его рука скользнула с моей щеки на затылок, пальцы зарылись в волосы, вытаскивая шпильки. Пучок распался, и волосы рассыпались по плечам. Вторая его рука обвила мою талию и притянула меня вплотную, так что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань футболки. Я запустила пальцы в его волосы — они были влажными от испарины, мягкими на ощупь, — и ответила на поцелуй с той же жадностью, что копилась во мне с первой встречи.

Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, и этот звук отозвался во мне острой вспышкой желания, опалившей низ живота. Его пальцы скользнули под мою футболку и сжались на талии, обжигая кожу. Я вздрогнула — не от холода, а от этого прикосновения. Снаружи завывал ветер, швыряя в беседку сухие листья, но здесь, внутри, воздух между нами раскалился до предела. Его ладонь скользнула ниже, за пояс джинсов, и я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как дрожит собственное тело.

Он целовал мою шею, ключицы, снова губы — жадно, отчаянно, словно не мог напиться. Темп нарастал, мир сузился до одной точки, до одного ощущения — его рук на моём теле, его губ, его дыхания.

Ещё мгновение — и мы бы перешли точку невозврата. И я этого хотела. Хотела до дрожи, до безумия, до потери себя.

И тогда зазвонил телефон.

Звук был резким, режущим, как удар хлыста. Артём замер. Отстранился — тяжело дыша, глядя на меня затуманенным взглядом. Затем перевёл взгляд на экран мобильного, лежавшего на перилах, и его лицо мгновенно изменилось. Размягчённое выражение исчезло, будто стёртое ластиком; на смену ему вернулась жёсткая, деловая маска. Желваки заиграли на скулах.

— Прости, — бросил он коротко, не глядя на меня. Подхватил телефон и быстрым шагом вышел из беседки, даже не обернувшись.

Когда его шаги стихли, ноябрьский ветер наконец пробрался внутрь. Я поёжилась, схватила свитер и натянула его через голову, обхватив себя руками. Только теперь я заметила, что меня трясёт — и вовсе не от холода. Губы припухли, кожа горела в тех местах, где он касался меня. Внизу живота всё ещё пульсировало горячее, неутолённое желание, и я чувствовала себя так, будто меня подвесили над пропастью и бросили, не дав упасть.

Несколько минут я просто стояла, пытаясь выровнять дыхание. В голове был полный хаос. Злость — на него за то, что ушёл. Злость на себя — за то, что позволила этому случиться. И под всем этим — предательское, липкое, как патока, желание, чтобы он вернулся и закончил начатое.

Но он не вернулся.

Тогда я заставила себя вспомнить, зачем я здесь на самом деле. Не за поцелуями. Не за этим безумием. За правдой.

Стамеска всё ещё лежала в кармане джинсов. Я достала её и опустилась на колени перед той самой половицей. Трижды вдохнула и выдохнула, чтобы унять дрожь в пальцах, затем поддела край доски и нажала.

Дерево поддалось с глухим скрипом.

Под половицей оказалась неглубокая ниша — аккуратно выдолбленная, выстланная изнутри куском старой промасленной ткани. А в ней — кожаный дневник. Тёмно-коричневый, потёртый на сгибах, с засохшим чернильным пятном на обложке.

Я узнала его мгновенно. Это был дневник отца — тот самый, что он вёл последние годы и который бесследно исчез после его смерти. Я считала, что он потерян при переезде, сгорел или попросту выброшен. Но он был здесь. В беседке, построенной его руками. В сердце владений Штормовых.

Дрожащими пальцами я открыла его. Страницы пожелтели, чернила выцвели, но почерк отца — резкий, с размашистыми заглавными буквами — я узнала бы из тысячи. Я пролистала до последних записей. До даты, стоявшей за месяц до его смерти.

«Встреча с В. Ш. Он угрожал. Сказал, что если я не отдам документы, то пожалею. Я сказал, что документы спрятаны там, где он никогда не найдёт. Он рассмеялся и ответил, что это ненадолго».

Строчки прыгали перед глазами. Я сглотнула ком в горле и продолжила читать.

«Если со мной что-то случится — а я чувствую, что случится, — ищи правду в доме. Не доверяй никому из Штормовых. Ни-ко-му. Даже тем, кто кажется друзьями. Анна, если ты это читаешь, знай: я пытался тебя защитить. Прости, что не смог».

Земля ушла из-под ног.

Отец знал. Знал, что ему грозит опасность. Знал, кто именно угрожает — В. Ш., Виктор Штормов. И спрятал дневник здесь, в логове врагов, как единственную улику, как послание из могилы, которое могла найти только я.

Я прижала дневник к груди и зажмурилась. Перед глазами стояло лицо Артёма — его голодный взгляд, его губы на моих, его пальцы на моём бедре. И слова отца: «Не доверяй никому из Штормовых».

Кому