Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная

В конверте лежала фотография. Я. И незнакомый мужчина. На снимке я якобы обнималась с ним возле какого-то ресторана. Качество было плохим, ракурс — подозрительным, но лица были узнаваемы. Моё лицо — без сомнения. Лицо мужчины — размыто, но складывалось впечатление, что это любовник. Монтаж. Грубый, но очень убедительный для того, кто хочет верить в худшее.

На обороте — надпись, сделанная печатными буквами: «Твоя жена — подставная фигура. Проверь её».

Я перевернула конверт, но там не было ни адреса, ни имени отправителя. Холодок пробежал по спине. Олег молча смотрел на меня.

— Если Артём увидит это... — начала я.

— Он вам не поверит, — закончил Олег ровно. — Особенно сейчас. Особенно после сегодняшнего.

Я смотрела на фотографию, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Враг действовал тоньше, чем я предполагала. Ему не нужно было меня убивать — достаточно было уничтожить доверие Артёма. Разрушить то хрупкое, что только-только зародилось между нами. И тогда я останусь одна. Без защиты. Без дома. Без надежды.

Я подняла глаза на Олега.

— Спасибо, что показал мне первой, — тихо сказала я. — Пожалуйста, дай мне время. Я сама решу, что с этим делать.

Олег кивнул и бесшумно вышел, оставив меня наедине с фотографией и страхом. Я опустилась на край кровати и долго сидела в темноте, сжимая в руках ледяной глянцевый прямоугольник. За окном снова начинался дождь. Его капли барабанили по стеклу, как напоминание о том, что буря только приближается. И я должна найти способ её пережить.

Глава 5. Предатель в тени

Кессон

Декоративная ниша, которая кажется несущей.

Иногда мы принимаем за опору то,

что на самом деле является пустотой.

Ночью дом затихал не сразу. Старые стены ещё долго остывали после дня, поскрипывая, вздыхая, и в этом звуке мне чудилось что-то живое. Я сидела на кровати, поджав ноги и закутавшись в халат, а передо мной лежал раскрытый дневник отца. Строчки прыгали перед глазами, но я не читала — просто смотрела на знакомый почерк, пытаясь найти в нём ответ. Ответ, который не давал мне покоя уже несколько дней: что мне делать с фотографией? Показать Артёму? Или уничтожить и забыть?

Шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Тяжёлые, медленные — я узнала их сразу. Артём. Он остановился у моей двери. Тишина. Затем — негромкий, осторожный стук, скорее просьба, чем требование.

Я отложила дневник и подошла к двери. Открыла.

Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку, и выглядел так, будто последние несколько дней его пропустили через жернова. Рубашка измята, верхние пуговицы расстёгнуты, галстук отсутствовал. Под глазами залегли тени. Воспалённые, покрасневшие — то ли от бессонницы, то ли от чего-то ещё, что он никогда не позволил бы себе показать. Он молчал. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: усталость, боль, голод и какая-то беззащитность, которую я раньше не видела. Он пришёл не разговаривать. Он пришёл, потому что больше не мог быть один.

Я ничего не спросила. Протянула руку и взяла его за ладонь — тёплую, с грубыми мозолями. Он не сопротивлялся. Я ввела его в комнату и тихо закрыла за нами дверь.

За окном шумел дождь. Капли барабанили по стеклу и карнизу, создавая ритмичный, убаюкивающий шум. В комнате горел лишь ночник на тумбочке, отбрасывая мягкий золотистый свет на смятую постель. Я повернулась к нему. Он стоял посреди комнаты, такой сильный и в то же время — такой уязвимый.

Я подошла и, повинуясь порыву, который был сильнее меня, положила ладонь на его скулу. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной. Я почувствовала, как бьётся жилка у него на виске. Он закрыл глаза и выдохнул — длинный, прерывистый выдох, будто только сейчас позволил себе расслабиться.

— Артём, — прошептала я.

Он не ответил словами. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Он наклонился, и наши губы встретились.

Этот поцелуй был другим. Не как в беседке — тогда в нём было больше голода и внезапности, — и не как после покушения, когда он отшатнулся в последний миг. Сейчас в нём была глубина. Отчаяние. Долго сдерживаемая потребность, которая наконец вырвалась наружу. Его губы были тёплыми, настойчивыми, но бережными. Он целовал меня, будто пил воду после долгой жажды.

Мои руки скользнули по его плечам, ощущая напряжение мышц под тонкой тканью рубашки. Я расстегнула оставшиеся пуговицы — медленно, одну за другой, — и стянула рубашку с его плеч. Он не мешал. Только смотрел на меня потемневшими глазами, и дыхание его становилось всё более неровным.

Его пальцы нащупали пояс моего халата и развязали его. Халат соскользнул на пол, за ним — ночная сорочка. Я осталась стоять перед ним, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Он не торопился. Его взгляд прошёлся по моему телу — медленно, благоговейно, — а затем он наклонился и прижался губами к моему плечу.

По коже побежали мурашки. Его губы скользнули выше, к шее, к ключицам, оставляя за собой дорожку из тёплых, влажных поцелуев. Он целовал ложбинку между грудей, и я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как внутри разливается тягучий жар. Мои пальцы запутались в его волосах — мягких, слегка влажных.

Он подхватил меня на руки и опустил на кровать. Простыни были прохладными, но его тело рядом — горячим, как печь. Он навис надо мной, опираясь на локти, и на мгновение замер. В свете ночника я видела его лицо: резкие черты, потемневшие глаза, припухшие губы. Он смотрел на меня так, будто запоминал каждую деталь.

— Анна, — прошептал он, и моё имя в его устах прозвучало как молитва.

Я притянула его к себе и поцеловала — глубоко, жадно. Он застонал мне в губы и начал прокладывать дорожку из поцелуев вниз, к груди. Его губы сомкнулись на соске, и я вскрикнула — негромко, удивлённо. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его плечи. Он целовал и ласкал, и каждое прикосновение отзывалось во мне острой вспышкой наслаждения, которая волнами расходилась по всему телу.

Моя очередь. Я потянула его выше, заставляя лечь на спину, и склонилась над ним. Провела ладонями по его груди — твёрдой, с буграми старых шрамов и выступающими мышцами. Его сердце билось сильно и часто, и под моими пальцами этот ритм казался самой важной музыкой на свете. Я наклонилась и поцеловала шрам над левым боком — длинный, неровный.