Согласившись с боссом - Оливия Хейл

натирает свежий блок сыра над ее тарелкой. Когда он заканчивает, они обмениваются улыбками, будто он только что покорил Эверест, а не делает свою хорошо оплачиваемую работу.

— Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится, — говорит он ей.

— Хорошо. Еще раз спасибо.

— Конечно, — его взгляд скользит ко мне. — Приятного вечера, сэр.

Я был в «Salt» больше раз, чем могу сосчитать, и никогда не видел от них такого уровня обслуживания. Обычно они сдержанны. Деловиты. Не дружелюбны.

— Он милый, — говорит Сесилия. Она наклоняется ближе к еде и делает глубокий, полный удовольствия вдох. Прядь темных волос выбивается из-за уха и завивается у шеи. — Вы многое теряете, Сэнт-Клер. Грибы или нет, эта паста пахнет потрясающе.

Я хмурюсь.

— Придерживаться того, что мне нравится — надежная стратегия.

— Да, — тихо говорит она. — И не дай бог у вас не будет стратегии, когда вы едите.

Вот оно, пламя, я смотрю на нее, пока она режет пасту. Она сказала, что люди боятся меня. А она?

Какое-то время мы едим в тишине, но потом она выпрямляется и встречает мой взгляд.

— Так… что насчет других людей?

— Других людей? Тех, кому вы хотите рассказать?

Она вращает бокал за ножку.

— Нет. Я имею в виду, я не ожидаю, что вы будете соблюдать целибат целый год. Нам обоим разрешено встречаться с другими? Ваш юрист прислал контракт, но там ничего не сказано о свиданиях.

— Встречаться разрешено. Обоим. Но я бы предпочел, чтобы это происходило за пределами моей квартиры.

— Понятно, и для вас то же самое?

Я должен согласиться. Справедливость есть справедливость.

— Да.

Она кивает, накалывает равиоли и подносит к губам. Сегодня они блестят, отражая свет одинокой свечи между нами на столе.

А она вообще с кем-то встречается?

Неделю назад я бы не смог ответить на этот вопрос. Теперь, когда она сидит передо мной в полурасстегнутой блузке и с блеском на губах, я не знаю. И не уверен, что хочу знать.

— Есть одна вещь, которую я никак не могу понять.

Я разрезаю стейк и проглатываю комментарий, который вертится на языке. Только одна?

— Почему вы так хотите получить это наследство? Вы и так богаты, — говорит она. — Зачем проходить через все это?

Ее слова выдают непонимание моего мира, которое заставило бы другого мужчину улыбнуться. Меня они только раздражают. Потому что на поверхности она права.

Быть богатым — это одно. А иметь богатство — совсем другое. И у моего деда было последнее. Он сохранял состояние семьи Сэнт-Клер десятилетиями. Состояние, которому помогал управлять мой отец. Состояние, историю которого я слышал снова и снова всю свою жизнь.

Но оно мне не нужно.

Я могу жить жизнью лучше, чем большинство, на то, что у меня уже есть, на то, что заработал сам. От состояния трудно отказаться, но не невозможно.

— Дело не только в деньгах, — говорю я. — Там еще дом.

— Дом?

Я тянусь к воротнику рубашки и расстегиваю верхнюю пуговицу.

— Да. На Лонг-Айленде.

Сесилия опирается подбородком на руку, глядя на меня.

— Вы не получите его, если не женитесь?

— Именно. У моего деда были определенные… идеи. Уверен, это его способ убедиться, что им следуют, даже из могилы.

Она понижает голос.

— Полагаю, наш контракт не был частью его плана.

— Вероятно, нет, — я тянусь к бокалу, наблюдая, как кружится темно-красное вино. — Как грибы?

— Землистые, — говорит она. — И восхитительные.

— Вы нарядились сегодня вечером, — мой взгляд скользит вниз, туда, где облегающая юбка обрисовывает ее формы совсем не так, как прямые юбки-карандаши на работе.

Она проводит ладонью по блузке.

— О. Я собираюсь куда-то после.

— Вы собираетесь куда-то. Куда?

— В бар, — ее щеки снова пылают жизнью, глаза горят. — Моя лучшая подруга настояла на девичнике.

Я смотрю на нее, на эту женщину, которую всегда видел только как своего ассистента, с пухлыми губами и длинными волнистыми волосами.

Она обвинила нас в том, что мы чужие.

Может, так оно и есть.

ГЛАВА 5 Сесилия

Ровно через год после того, как я начала работать на Виктора Сэнт-Клера, я подаю официальное заявление об увольнении. И выхожу за него замуж.

Так что это не совсем ощущается победой, когда я обнуляю таймер на рабочем столе, начиная отсчет еще одного года с ним.

— Ты еще можешь отказаться, — тихо шепчет Надин рядом со мной.

Последнюю неделю она была моей опорой, неизменно даря мне советы, шутки и безумные идеи. Она думает, что я сошла с ума. И все же пообещала быть рядом на каждом шагу.

— Я не собираюсь, — отвечаю я. На мне серо-голубое платье. Белое казалось неправильным. Джинсы — еще более неправильными. Так что я в мэрии в своем офисном, почти сером платье и черных лодочках.

Я всегда мечтала выйти замуж на природе. Там, где выросла, в парке. У озера. В детстве мы с мамой часто сидели там и смотрели на лебедей — я читала, она медитировала.

Как ни странно, этот контраст с сегодняшним днем успокаивает меня.

Это не свадьба. Это подписание контракта и способ получить то, что мне нужно. Надин проведет свою выставку. Я открою собственную компанию.

— Если ты этого хочешь, ты справишься. Я знаю, ты сможешь, — Надин встает на цыпочки и поправляет мою повязку на голове. — Он просто мужчина, он больше не может тебя уволить. Помни, это ты ему нужна.

— Ради дома, — говорю я, и мы обе улыбаемся. Сама мысль о том, что Виктор Сэнт-Клер идет на брак ради наследства, кажется нелепой.

И успокаивающей. Это значит, что под его острыми словами скрывается человек. Настоящий социопат ведь не стал бы заботиться о доме, правда?

Хотя, я его не видела. Может, это тот самый дом, где жил Фрэнсис Скотт Фицджеральд, и он хочет превратить его в многомиллионный музей.

Я качаю головой.

— Пойдем. Он ждет.

У меня потеют ладони, когда мы с Надин выходим из дамской комнаты. Мы идем по пустому и безликому коридору к комнате, где они ждут.

Сэнт-Клер оборачивается на звук двери. Он в том же костюме, что и всегда, и густые темно-русые волосы спадают на лоб.

Он хмурится, увидев меня.

Он ожидал белое? Или что я волшебным образом превращусь в одну из тех моделей, с которыми он регулярно встречается?

Что ж, черт с ним. Ему что-то нужно. Мне что-то нужно. Это деловая сделка, такая же безжалостная, как те, что он заключал всю свою жизнь. После двух лет черной