Пленница судьбы - Элиан Вайс

взяла оружия. Сидела в центре огромной кровати, поджав ноги, и сверлила взглядом проклятую дверь. Тишина давила на барабанные перепонки. Он не пришел. И тогда страх начал предательски мешаться с чем-то едким, горьким, от чего щипало в груди. С разочарованием. Ария яростно затолкала это чувство на самое дно души, завалила сверху камнями презрения, но оно все равно скреблось, требуя выхода.

Третью ночь она решила: игра окончена. Он испытывает ее на прочность. Ломает, как строптивую лошадь голодом и ожиданием. «Пусть, — думала она, заворачиваясь в одеяло, пахнущее чужим, незнакомым благовонием. — Я выстою. Я камень. Я лед».

Она почти уснула, когда дверь распахнулась. Без скрипа петель, без щелчка замка. Массивные створки просто подчинились безмолвному приказу, разъехались в стороны, впуская в спальню ледяной сквозняк и его.

Ария села так резко, что в глазах потемнело. Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп, колотясь где-то в горле, в висках, внизу живота. Три дня она не видела его — и успела забыть, как это — дышать одним с ним воздухом.

Даркейн. Тьма струилась за его плечами, словно живой плащ. Босой. На нем были только черные брюки, низко сидящие на бедрах, и расстегнутая рубашка, открывающая рельефную грудь и острые линии ключиц. Волосы растрепаны, будто он гнал прочь тяжелые мысли. Но глаза — глаза горели ровным, хищным алым огнем, пронизывая полумрак спальни насквозь.

Он смотрел на нее, и под этим взглядом тонкий шелк ночной сорочки словно исчезал, оставляя ее голой и беззащитной.

— Ты ждала меня, — голос прозвучал низко, обволакивающе. В нем не было вопроса, только порочное, торжествующее знание.

— Нет, — выдохнула Ария, и собственный голос показался ей чужим, хриплым со сна.

Он усмехнулся уголком губ. Дверь за его спиной закрылась с глухим, утробным стуком, отрезая путь к бегству. Он запер их изнутри. Добыча и хищник в одной клетке.

— Ты ждала, — повторил он, делая шаг вперед. Каждый его шаг по мрамору отдавался в теле Арии дрожью. — Каждую ночь ты ворочалась, сбивая простыни. Ты вставала к окну, высматривая тени в саду. Твое сердце колотилось о ребра, когда скрипела половица. Ты думала обо мне.

— Я думала о том, как сладко будет вонзить тебе нож в глотку! — выплюнула она, сжимая одеяло у груди. Жалкая преграда. Ткань почти ничего не скрывала, но она цеплялась за нее, как за якорь спасения.

— Ненависть… — он остановился в двух шагах от кровати, наклонив голову, и в алых глазах заплясали бесы. — Это тоже огонь. Тоже жар. Когда ты думаешь обо мне, Ария, ты не остываешь. Ты вспыхиваешь.

Он поднял руку. Ни слова, ни жеста заклинания. Просто воля, повелевающая материей. Свечи погасли разом. Не задуло ветром — тьма сожрала свет. Хищно, жадно, оставив лишь кромешную черноту и два алых угля его глаз. Ария перестала видеть стены, пол, свои руки. Только он — и эта пожирающая, осязаемая тьма, от которой звенело в ушах.

— Что ты делаешь? — голос дрогнул помимо воли.

— Помогаю тебе перестать лгать, — его голос стал ближе. Она чувствовала жар его тела за секунду до прикосновения. — В темноте не видно твоей гордости. Не видно страха. Остается только кожа. Только нервы. Только я.

— Я не хочу…

— Лжешь, — резко оборвал он.

Он возник прямо перед ней — горячая, дышащая пеплом и озоном стена. Его пальцы коснулись подбородка, задирая ее лицо вверх. В темноте она не видела, но знала — он улыбается.

— На колени, — приказал он.

Не просьба. Не предложение. Приказ. Тяжелый, как надгробная плита, и такой же неоспоримый. Голос вибрировал на частоте, от которой слабели колени и путались мысли.

Ария замерла. Внутри все кричало: «Ударь его! Плюнь! Умри стоя!». Но разум — холодный, расчетливый, помнящий о заложниках в подземелье — нашептывал: «Согнись. Это цена». Она сползла с кровати, путаясь в одеяле. Шелк упал к ногам, и мрамор обжег колени лютым холодом. Сквозняк пробрал до костей. Но жар, исходящий от него, стоящего вплотную, опалял лицо и шею.

— Хорошо, — в голосе Даркейна прозвучала стальная, сытая удовлетворенность. Он опустился на корточки прямо перед ней. Шорох ткани, его дыхание на ее губах — смесь терпкого вина и чего-то пряного. — Ты можешь подчиняться, когда захочешь. Запомни, как сладко это ощущается.

— Я ненавижу это, — прошептала она, и слезы обожгли глаза. Не от боли — от бессильной ярости.

— Знаю, — его шершавый палец прошелся по щеке, стирая влагу. — Ненависть — топливо. Она не даст тебе сломаться. Но сейчас, Ария… сейчас ты будешь чувствовать только меня.

Его губы коснулись ее губ. Не грубо, не нахраписто. Легко. Почти невесомо. Дразняще. Он пробовал ее на вкус, как редкое лакомство, не углубляя поцелуй, лишь скользя по контуру губ. Ария застыла каменным изваянием. Пальцы впились в мрамор, ногти скребли по камню. Она не отвечала. Но и не отстранялась.

Он целовал ее вечность. Губы, уголки рта, скулы. Спустился ниже — к уху, к бешено бьющейся жилке на шее. Когда его горячий язык коснулся этой точки, Ария дернулась, как от удара током.

— Ты пахнешь страхом, — прошептал он ей в кожу, и влажная дорожка мгновенно остыла, заставляя дрожать. — И еще кое-чем. Сладким. Знаешь, чем?

Она молчала, стиснув челюсти до скрипа.

— Желанием, — ответил он за нее. — Твое тело — предатель, Ария. Соски затвердели от одного моего голоса. Дыхание сбилось. Ты влажная. Я чую этот запах. Он сводит меня с ума.

— Прекрати, — это прозвучало жалко. Мольба раненого зверька. Она ненавидела себя за эту слабость.

— Прекратить? — он отстранился, и в темноте сверкнули его зубы в усмешке. — Мы только начали.

Его руки легли на плечи — тяжелые, горячие, с длинными, сильными пальцами. Он повел их вниз, сминая тонкий шелк сорочки. Ария перестала дышать. Ткань не была преградой — она чувствовала каждый изгиб его ладоней, жар, проникающий до самых костей. Пальцы остановились на груди, не касаясь, зависнув в миллиметре от напряженных вершин.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — От страха или от голода?

— От омерзения! — выкрикнула она.

— Ложь.

Он провел большими пальцами по соскам. Легко, через ткань. Но Арию выгнуло дугой, как от разряда молнии. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — стон, похожий на рыдание.

— Видишь? — его голос сел, став ниже и опаснее. — Твое тело знает хозяина. Оно не лжет.

Он сорвал с нее рубашку. Рывком. Одно движение — и треск разрываемого шелка полоснул по нервам. Лоскуты упали к ее коленям, и она осталась голой. На холодном полу. Перед королем.

— Красиво, — в его голосе не