Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

в мире и оставалось что-то честное, так это хорошо собранный торт. В нём всё видно сразу: не дожал — поплыл, пересушил — развалился, переборщил со сладким — никто не молчит. С людьми, к сожалению, технология сложнее.

— Алина, — подала голос Галина Петровна, — а ты что-то совсем исхудала. У вас дома вообще кормят?

Я подняла на неё глаза.

— В зависимости от того, кто готовит. Если я — то да. Если ваш сын — то это уже вопрос философский.

Мама одобрительно приподняла бровь. Галина Петровна поджала губы.

— Игорь много работает.

— Знаю, — сказала я. — Просто удивительно, сколько сил у него остаётся на всё остальное.

Она прищурилась. Вот и прекрасно. Пускай нервничает. Семейство мужа много лет воспринимало меня как приятное приложение к их сыну: тихая, полезная, трудолюбивая, хорошо печёт, детей держит в порядке, голос не повышает. Таких женщин родственники любят, как удобную мебель. Пока мебель вдруг не начинает разговаривать.

Тётя Лида, которая была женщиной честной до грубости и поэтому любимой мной в малых дозах, взяла кусок торта, попробовала и зажмурилась.

— Господи, вот за это я и не развелась. Потому что однажды поняла: если уйду от мужа, никто мне такой торт печь не будет.

— Очень вдохновляющий образ брака, — заметила я.

— А что? У каждой семьи свой цемент. У кого дети. У кого ипотека. У кого привычка. У кого давление. А у кого медовик.

— У кого-то ещё и стыд, — вставила мама.

— Стыд ненадёжен, — отмахнулась тётя Лида. — Сегодня есть, завтра нет.

Римма Степановна, соседка, подалась вперёд:

— А я вот сразу говорю: если мужик начал молодиться — всё. Или измена, или грибок.

Я чуть не уронила лопатку. Мама тихо сказала:

— Тонко.

Галина Петровна шумно поставила чашку.

— Вам лишь бы гадости говорить. У Игоря всё прекрасно. Он семью обеспечивает.

Я посмотрела на неё так спокойно, что самой стало страшно.

— Правда?

Повисла короткая пауза. Тётя Лида отложила вилку. Мама выпрямилась ещё сильнее. Римма Степановна даже не моргнула — чуяла скандал профессионально.

— А что ты имеешь в виду? — медленно спросила свекровь.

— Пока ничего, — сказала я. — Просто интересуюсь, откуда у всех такая уверенность.

Она отвела взгляд первой. Вот и отлично. Тем временем во дворе развивалась параллельная пьеса. Позже, со слов Матвея, я восстановила картину почти поминутно.

Сначала дед повёл мужчин смотреть новый мангал, который «сам доработал», хотя доработка, судя по описанию, состояла в том, что он прикрутил к нему металлическую пластину и теперь называл это инженерной мыслью. Потом Денис попытался открыть бутылку вина штопором, сломал штопор и был морально унижен. Потом Игорю кто-то позвонил. Он отошёл к яблоне. И вот тут началось интересное.

Барон, старый пёс соседа, который до этого лениво дремал у забора, вдруг поднял голову и зарычал. Видимо, определил по запаху моральную нестабильность объекта. Жозефина, заметив общее оживление, метнулась туда же. Матвей с двоюродными братьями полезли следом — конечно, тайком, конечно, «просто посмотреть». Игорь стоял спиной к дому и говорил в телефон тихим, раздражённым голосом:

— Я сказал, не сейчас… Нет, сегодня точно не могу… Марин, не начинай…

Вот и имя. Марин. Без всяких «консультаций». Чисто, просто, как гвоздь в крышку приличий.

Матвей потом клялся, что сам бы ничего не понял, но в этот момент Жозефина с боевым визгом кинулась Игорю под ноги, запуталась в его брючине, Барон громко гавкнул, а дед, шедший с тростью через двор, услышал только последнюю фразу:

— Я сам решу, когда скажу жене!

После этого, как выразился мой сын, «взрослые резко перестали быть скучными».

Глава 7

Когда я вышла во двор, там уже был не юбилей. Там был театр. Причём не психологическая драма, а такой насыщенный провинциальный трагифарс, где крик, трость, собака и семейная честь участвуют на равных.

Игорь стоял возле яблони с телефоном в руке и выражением лица человека, который очень хотел бы перемотать назад последние сорок секунд. Дед напротив него опирался на трость и смотрел так, будто лично застал измену Родине. Барон лаял у забора. Жозефина носилась вокруг, возбуждённая общим уровнем скандальности. Денис делал вид, что его здесь нет, но стоял в первом ряду. Матвей и ещё трое детей торчали из-за садовой скамейки с тем священным восторгом, который бывает только у детей на грани запрещённого зрелища.

— Это что здесь? — спросила я.

Дед резко повернулся ко мне.

— Вот! Хозяйка пришла! А ну-ка, повтори ей, что ты там решать собрался!

— Деда, не начинай, — процедил Игорь.

— Я не начинаю. Я продолжаю воспитательный процесс, который, видимо, когда-то был досадно прерван.

Я перевела взгляд на мужа. Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— Кто такая Марина? — спросила я.

Тишина. Из дома на веранду уже высыпали женщины. Даже соседка Римма Степановна вышла, вытирая руки о фартук, хотя официально уходила ещё полчаса назад.

— Алина, — начал Игорь, — ты сейчас всё не так поняла.

Женщины мира, если нас когда-нибудь сведёт в общий зал и разрешат выбрать фразу, которая бесит сильнее всего, мы единогласно вручим корону этой.

Ты всё не так поняла.

Конечно. Не так услышала. Не так увидела. Не так сложила документы, суммы, имя любовницы и физиономию мужа, который прямо сейчас выглядит как человек, у которого срочно сломалась легенда.

— Ну да, — сказала я. — Наверное, Марина — это новый налоговый режим.

Дед грохнул тростью по земле.

— Я так и знал! Вот чувствовал! Гладкий ходит, лоснится! Я ж не слепой!

Галина Петровна всплеснула руками.

— Папа, замолчите немедленно! Что вы несёте при детях!

— А чего при детях? Пусть знают биологию! Кобель он и есть кобель!

Дети восторженно притихли.

Матвей потом ещё долго вспоминал, что это был лучший юбилей в истории.

Игорь сделал шаг ко мне.

— Алина, давай не здесь.

— А где? — спросила я. — В нотариальной конторе? Или сразу в постели у этой твоей… консультантки?

Мама моя, стоявшая на веранде, тихо, с огромным внутренним удовлетворением сказала:

— Наконец-то.

Свекровь повернулась к ней:

— Тамара, не вмешивайтесь!

— А я ещё даже не начинала, — ответила мама.

И вот тут дед, видимо, решил, что момент исторический и требует участия старшего поколения не только морально, но и физически.

Он шагнул к Игорю и ткнул его тростью в грудь. Не сильно. Но с таким чувством, что эффект был почти художественный.

— Ты чего творишь, дубина? — рявкнул он. — Жену такую иметь и ещё по бабам бегать? Совсем сдурел? Тебе дома чего не хватало? Мозгов?

— Дед, убери трость! — взорвался Игорь.

— А то что? —