Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

платежи, закупки, операционное управление. Если правильно это собрать, он уже не сможет сделать вид, будто вы были просто женой при витрине.

Я медленно выдохнула.

— То есть я ему ещё и юридически неудобна?

— Очень.

Я впервые за неделю улыбнулась по-настоящему.

— Знаете, Алексей, это почти возбуждает.

Он посмотрел на меня поверх чашки. Совершенно спокойно. Но уголок его рта всё-таки дрогнул.

— Я рад, что в вас возвращается чувство юмора.

— Оно и не уходило. Просто временно хотело кого-нибудь поджечь.

Вечер затягивался. Мы говорили о бумагах, о возможной стратегии, о счетах, о долях, о том, как действовать так, чтобы не дать Игорю времени всё дооформить. А потом разговор вдруг свернул. Не резко. Мягко. Как это бывает только с людьми, рядом с которыми вдруг обнаруживаешь, что тебе не надо всё время держать броню на шее.

— А вы всегда были такой? — спросил Алексей.

— Какой?

— Такой… собранной, саркастичной и очень живой, даже когда вам больно.

Я посмотрела на него. Он сказал это без флирта. Без дешёвой игры. Просто как наблюдение.

— Нет, — ответила я честно. — Иногда я была просто уставшей. Просто этого никто не замечал.

Он чуть наклонился вперёд.

— Я замечаю.

И вот от этих двух слов стало опасно тихо внутри. Я отвела взгляд в окно. На отражение ламп. На мокрую улицу. На официанта, который нёс кому-то десерт. На собственные пальцы, сжимающие чашку.

Потому что не время. Потому что я ещё не выбралась из пожара. Потому что женщина, у которой рушится брак, особенно уязвима для любого нормального мужского отношения — и я это понимала слишком хорошо.

Но вместе с пониманием жило и другое ощущение. Совершенно взрослое. Совершенно трезвое. Мне нравилось, как он на меня смотрит.

Не как на жертву.

Не как на добычу.

Не как на красивую проблему.

А как на равную. Господи, какая редкость.

Когда мы вышли на улицу, моросил дождь. Мелкий, холодный, ноябрьский — из тех, что не льются, а методично портят настроение. Алексей раскрыл зонт.

— Я провожу вас до машины.

— Не стоит.

— Стоит. Во-первых, скользко. Во-вторых, я воспитанный. В-третьих, после ваших рассказов о семье я просто не могу допустить, чтобы вы ещё и шею свернули.

— Убедительно.

Мы шли рядом молча. И это молчание не давило. Наоборот — впервые за долгое время оно было тёплым. У машины я остановилась.

— Спасибо.

— За что именно?

— За то, что вы не пытаетесь объяснить мне, что «мужчины иногда ошибаются». От этого я обычно хочу ударить человека папкой.

— Я запомню. Ради собственной безопасности.

Я улыбнулась. Он тоже. А потом вдруг поднял руку и очень осторожно убрал с моего плеча кошачью шерсть.

Господи. Всего лишь шерсть. А у меня сердце повело себя так, будто мне восемнадцать, а не тридцать восемь и полсемьи на иждивении.

— У вас, — сказал он, — на пальто следы очень авторитетного кота.

— Да. Он считает, что я принадлежу ему.

— Не самый худший вариант.

Я села в машину и ещё несколько секунд сидела, не заводя двигатель. Потом посмотрела в зеркало на своё лицо. И поняла две вещи.

Первая: Игорь обязательно рухнет.

Вторая: моя жизнь, возможно, не закончилась. Она только наконец разозлилась достаточно, чтобы начаться заново.

Глава 11

Контратака началась с таблицы. Не с истерики. Не с хлопанья дверью. Не с торжественного «я всё знаю, скотина!», хотя, поверьте, фантазия предлагала именно этот жанр и с прекрасными декорациями. Нет.

Я открыла ноутбук, заварила кофе такой крепости, что он мог бы легализоваться как оружие ближнего боя, и села собирать всё, что касалось денег, бизнеса, имущества, переписок, платежей, счетов, закупок, аренды, ремонтов, налогов и прочих радостей брака, в котором один супруг внезапно решил, что второй — это такая удобная тень, которую можно отрезать от стены и списать в утиль. Если уж меня пытались обнулить, то хотя бы не бухгалтерски безграмотно.

В тот вечер дети делали уроки за большим столом в кухне, Федор спал на папке с договорами, словно присягнул защищать мою имущественную базу собственным телом, а Жозефина нервно носила по дому старый тапок Игоря, будто чувствовала моральную необходимость символически его добить.

— Мам, — спросил Матвей, не отрываясь от задачи по математике, — а если у человека было сто рублей, а потом он тайно перевёл семьдесят пять, это считается воровством или просто подлостью?

Я медленно подняла взгляд.

— Это, сынок, зависит от обстоятельств. Но в целом хороший вопрос. Очень жизненный.

— Я просто тренируюсь на примерах, — важно сказал он.

Вера, которая писала сочинение про осень с лицом человека, пережившего уже три развода и два ремонта, даже не подняла головы.

— Это не пример, это у нас дома.

Дети вообще удивительно быстро втягиваются в правду, если взрослые перестают делать вид, что её нет. Я не рассказывала им всего. Не собиралась тащить на них грязь целиком. Но и врать больше не хотела.

Вечером приехал Алексей. Официально — за папкой документов, которые я должна была ему передать. Неофициально — наверное, затем, чтобы убедиться, что я ещё не закопала мужа под грядками с розмарином.

Когда я открыла дверь, он стоял на крыльце в тёмном пальто, с папкой под мышкой и с тем самым спокойным лицом, которое почему-то действовало на меня лучше, чем валерьянка и сарказм вместе взятые.

— Добрый вечер.

— Относительно, — ответила я. — Но проходите. У нас тут как раз семейный филиал налогового ада.

Он вошёл, стряхнул с плеч дождевые капли и сразу, конечно же, был атакован. Не мной. Жозефиной. Такса вылетела из гостиной, оглушительно залаяла, пробежала круг почёта вокруг его ног, потом резко встала на задние лапы и потребовала внимания, как мелкий драматичный чиновник.

Алексей, к моей некоторой досаде, оказался человеком из тех ужасно приятных мужчин, которым идут дети, собаки, спокойствие и умение не суетиться. Он присел на корточки и почесал Жозефину за ухом.

— Ну здравствуй, коллега.

Жозефина растаяла мгновенно. Предательница мохнатая. Из кухни тут же высунулся Матвей.

— Мам! Это он?

Я закрыла глаза.

— Кто — он?

— Ну… этот. Юридический.

Алексей поднял брови.

— Звучит угрожающе.

— Не обращайте внимания, — сказала я. — У нас дети сейчас живут между зоологией, правом и школьным спектаклем.

Вера подошла следом и оценила гостя тем самым долгим, внимательным взглядом, каким проверяют новых учителей, стоматологов и потенциальных отчимов — хотя до последнего было ещё как до Китая на самокате.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы маме помогаете?

— Стараюсь.

— Хорошо, — кивнула дочь. — А то у папы с этим в последнее время