Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

семейного круга вышли в открытый воздух и радостно пошли размножаться. Нет, никто не устроил драку. Я не таскала Марину за волосы. Она не визжала и не падала в обморок. Всё было даже почти прилично. Если не считать деда, который напоследок, уже когда Марина отступала к выходу с лицом женщины, внезапно обнаружившей, что не все двери ведут к триумфу, добавил:

— И каблуки в школу пониже надевайте! Тут дети, а не охота на дураков!

После этого я, кажется, окончательно влюбилась в этого старого хулигана с тростью.

Потом меня ждал ещё один сюрприз: коллеги уже всё знали. Разумеется. Потому что мир тесен, город маленький, а у Кристины подруга работает в той самой школе секретарём и обладает скоростью передачи информации, достойной разведки.

Когда я на следующий день вошла в «Абрикос», Лена подняла на меня глаза от клубничного крема и сказала:

— Так. Я не спрашиваю, откуда эта силиконовая морская тварь взялась в школе. Я спрашиваю только одно: почему меня там не было?

Паша оторвался от раскатки теста.

— И меня. Я бы хотя бы записывал.

Кристина протянула мне кофе, как раненому бойцу воду.

— Вы героиня.

— Нет, — сказала я. — Я женщина на грани имущественного права.

— Это ещё круче, — серьёзно ответила она.

Я вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не от жалости. От того, что меня наконец кто-то видит без привычного «ну потерпи, у всех бывает». Коллектив, оказывается, тоже много значит. Особенно если это коллектив людей, которые готовы не осуждать, а подать кофе, закрыть смену и морально закопать твоего мужа без лопаты.

— Так, — сказала Лена, отбрасывая прядь блондированных волос назад. — План действий. Во-первых, мы тебя не даём в обиду. Во-вторых, если эта Марина сунется сюда, я лично объясню ей разницу между муссом и пощёчиной.

— Лена, — устало сказала я.

— Что? Я в метафорическом смысле.

— Не верю.

Паша поднял палец.

— А ещё надо придумать, как сделать так, чтобы он начал сыпаться сам. Мужики очень красиво разрушаются, если вовремя убрать подпорки.

Я остановилась. Вот. Именно. Не рвать всё руками. Не орать. Не носиться за ним с доказательствами, как обезумевший прокурор. А просто убрать подпорки.

Удобство.

Тишину.

Обслуживание.

Уверенность, что дома его ждёт еда, чистые рубашки и жена, которая всё равно сгладит.

Господи, да. Вот это было бы почти терапией.

В обед я позвонила Алексею.

— Мне нужен совет.

— Уже боюсь.

— Как максимально законно перестать быть удобной?

Пауза. Потом он негромко рассмеялся.

— Боюсь, это не юридический вопрос.

— Ещё какой. Если я больше не стираю ему рубашки, это уже моральное возмещение или пока только административная профилактика?

— Зависит от степени злорадства.

— Высокая.

— Тогда поддерживаю.

— Серьёзно?

— Алина, — сказал он мягко, — человек, который годами жил на вашем труде и заботе, даже не воспринимает это как ценность. Иногда лучший способ вернуть себе почву — перестать бесплатно держать чужой мир в порядке.

И ведь снова попал.

Вечером я начала. Без фанфар. Просто не приготовила Игорю ужин. Сделала детям пасту с сыром, себе — салат с печёной тыквой и орехами, Федору — курицу, Жозефине — паштет, а мужчине, который хотел строить жизнь на лжи и параллельных женщинах, оставила холодильник, плиту и великолепную возможность понять, где в доме хранится сковорода.

Он открыл холодильник минут через десять.

— А мне что?

— Тебе? — переспросила я из гостиной. — Внутренняя свобода.

— Я серьёзно.

— И я.

Он вышел на середину кухни, злой, уставший и растерянный от того, что мир вдруг перестал вращаться вокруг его бытового комфорта.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

— Нет, Игорь. Ребёнок — это как раз человек, который гадит, а потом удивляется, что его не хвалят.

Из комнаты послышался голос Матвея:

— Мама победила!

— Матвей! — хором сказали мы с Игорем.

— Что? — отозвался сын. — Я просто комментирую сюжет!

Глава 15

Крах мужчины начинается незаметно. Сначала он просто сам не находит свои носки. Потом выясняется, что рубашки не гладятся силой его харизмы. Потом дети предпочитают рассказывать новости не ему. Потом дома не пахнет его любимым рагу. Потом кто-то — например, жена — перестаёт смотреть на него как на центр мироздания и начинает смотреть как на неудачный финансовый актив. И в этот момент мужчина вдруг обнаруживает, что привычный уют не возникал сам собой. Его кто-то ежедневно создавал. Не бог. Не воздух. Не он.

Я наблюдала за этим почти научно.

Игорь мял рубашку перед зеркалом.

Игорь поджарил яичницу до состояния строительного материала.

Игорь перепутал детские кружки и чуть не отвёз Веру на шахматы, а Матвея на танцы, что, если честно, могло бы дать миру новое искусство.

Игорь дважды забыл купить корм Федору и один раз — лекарства для Жозефины, после чего такса напрудила ему в ботинок, и я не уверена, что это было случайно.

Всё складывалось прекрасно. А потом на сцену снова вышел дед. В субботу он приехал без предупреждения. Конечно. На своей старой машине, которую заводил силой характера, с тростью, пакетом яблок, банкой солёных огурцов и видом человека, приехавшего не в гости, а на ревизию нравственности.

— Где этот пингвин? — спросил он с порога.

— Какой? — уточнила я.

— Твой. Лощёный. Хожу тут, понимаешь, думаю о воспитательных мерах. Челюсть протер.

— Дедушка! — кинулись к нему дети.

Он обнял обоих, сунул Матвею яблоко, Вере шоколадку и прошёл в кухню так уверенно, будто записан в план дома. Игорь как раз сидел там с ноутбуком и делал вид, что работает. Вид у него был уже не сияющий, а подмятый. Прекрасное зрелище. Мужская самоуверенность плохо переносит, когда её перестают обслуживать и начинают документировать.

— А-а, вот и ты, красавец, — сказал дед, садясь. — Ну что, как там твоя консультация? Консультирует ещё или уже цену подняла?

— Деда, хватит, — процедил Игорь.

— А что я? Я же интересуюсь. Может, мне тоже надо. У меня пенсия маленькая, скука большая.

Я отвернулась к чайнику, чтобы не расхохотаться. Дед тем временем достал из пакета огурцы.

— Алина, достань тарелку. Будем есть. Я на голодный желудок нравы не исправляю.

Мы сели пить чай. Дети прибежали тоже. Федор пришёл, увидел огурцы, ушёл как оскорблённый аристократ. Жозефина, наоборот, заявила полное моральное одобрение всему происходящему и устроилась у деда под стулом.

— Значит так, — сказал Аркадий Петрович, откусив огурец с хрустом, достойным эпоса. — Я тут подумал. Раз ты, Игорёк, временно страдаешь умом, квартиру-то на детей перепиши.

Наступила тишина. Я медленно поставила чашку.

— Дед.

— Что дед? Отличная мысль! Раз уж мозги в командировке, хоть совесть пусть дома