Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Мы говорим уже месяц. Просто раньше я думала, что это семья, а сейчас понимаю, что это был вводный курс по бытовому предательству.

— Алина, я серьёзно.

— И я. Поэтому, если у тебя есть что-то новое — говори. Если старое — я уже читала это в переписке с Мариной.

Вот тут он дёрнулся. Ага. Попала.

— Ты опять рылась в телефоне?

Господи, мужское упорство в выборе главной трагедии просто поражает. Не любовница. Не схемы. Не ложь. А то, что кто-то, не дай бог, подсмотрел правду.

— Игорь, — сказала я, отставляя чашку, — ты сейчас как человек, которого застукали под чужим окном без штанов, а он возмущается, что соседи слишком наблюдательные.

Матвей прыснул в чай. Вера пнула его под столом. Игорь встал.

— Всё. С меня хватит. Ты превращаешь дом в ад.

— Нет, милый, — ответила я очень спокойно. — Ад ты принёс с собой. Я только наконец включила свет.

Он смотрел на меня несколько секунд. Долго. Тяжело. Как мужчина, который всё ещё не может поверить, что его удобная, терпеливая жена перестала соглашаться на роль коврика с функцией выпечки.

— Я не уйду, — сказал он.

— А я пока и не прошу, — отозвалась я. — Мне гораздо интереснее посмотреть, как ты здесь будешь жить в новом формате.

— Это в каком?

Я улыбнулась.

— В формате последствий.

Глава 20

Формат последствий оказался на редкость поучительным. Во-первых, я перестала делать для Игоря вообще всё, что не касалось детей напрямую. Во-вторых, дети удивительно быстро включились в новую географию дома. В-третьих, животные, кажется, тоже определились со стороной конфликта. Федор теперь демонстративно ложился только на мои вещи или вещи детей. На Игоревы рубашки он однажды сел, но исключительно с той целью, чтобы оставить на них шерсть и презрение. Жозефина пошла ещё дальше. Она безошибочно вычисляла момент, когда Игорь разговаривает по телефону с особенно кислым выражением лица, и тогда начинала лаять так, будто оповещала округу о падении нравов.

— Собаку надо воспитывать, — процедил он однажды вечером, когда Жозефина сорвала ему очередной разговор.

— Её-то как раз уже поздно, — сказала я. — А вот тебя стоило бы.

Мама явилась в среду с контейнерами еды и боевым настроем. Моя мать вообще относилась к жизненным кризисам как к военным действиям: сначала накормить, потом укрепить фланги, потом добить словами всех, кто мешает. Она вошла в дом с двумя сумками, пальто нараспашку и выражением лица «где тут ваш раненый, а где виноватый».

— Я привезла голубцы, бульон, запеканку и кекс, — сообщила она. — Потому что если у вас тут гражданская война, то хотя бы не на голодный желудок.

— Мам, — сказала я, обнимая её, — ты лучший гуманитарный конвой в моей жизни.

— Знаю.

Из кухни вышел Игорь. Мама окинула его взглядом от макушки до носков.

— А, ты тоже тут.

— Тамара Николаевна, добрый день.

— Для кого как.

Я чуть не прикусила губу. Мама поставила контейнеры на стол и, не раздеваясь, повернулась ко мне:

— Так. Дети где?

— Наверху. Делают уроки.

— Отлично. Тогда у меня есть полчаса, чтобы сказать взрослым неприятную правду.

— Мам…

— Не мешай. Я созрела.

И вот тут началось то, что я позже назвала операцией «Материнское добивание». Мама, как выяснилось, давно уже всё поняла, всё увидела и всё внутренне оформила.

— Игорь, — сказала она, снимая перчатки, — я хочу, чтобы ты сейчас очень внимательно меня послушал. У меня, знаешь ли, уже возраст, когда я могу не выбирать выражения. И если я ещё иногда их выбираю, то исключительно из жалости к чужой нервной системе.

Он напрягся.

— Я понимаю, что вы злитесь…

— Нет, — перебила она. — Ты не понимаешь. Если бы я просто злилась, это был бы хороший для тебя вариант. Я разочарована. А это куда неприятнее.

Я села. Потому что стоять при такой женщине, когда она выходит на моральный огневой рубеж, бессмысленно.

— Ты обманул мою дочь, попытался обобрать её и детей, завёл женщину на стороне и всё ещё имеешь наглость сидеть в её доме и делать вид, что проблема — в её тоне. Это даже не подлость, Игорь. Это дешёвка. А хуже дешёвого мужчины, который при этом думает, что он хитрый, в природе почти ничего нет.

О. Мой. Бог.

Я в какой-то момент поняла, что держусь обеими руками за стул, чтобы не начать хлопать.

Игорь побелел.

— Я не собираюсь обсуждать это с вами.

— Конечно. С людьми, которые говорят правду, ты теперь вообще не очень хочешь обсуждать.

Мама повернулась ко мне.

— Алиночка, где у тебя мусорные пакеты побольше?

— Зачем?

— На всякий случай. Вдруг к вечеру мне захочется помочь тебе с его вещами.

Игорь ушёл в кабинет. Мама села. Поправила волосы. И только тогда позволила себе тяжело выдохнуть.

— Господи, как я давно хотела это сказать.

— Мам…

— Что?

— Я тебя очень люблю.

— Ещё бы, — сказала она. — Я у тебя одна нормальная.

Из прихожей донёсся хмык. Дед. Конечно. Потому что, если мать — это гуманитарный конвой, то дед — авиаудар.

Глава 21

Аркадий Петрович вошёл с такой скоростью, будто его привезли не ноги, а сплетни. В руках — трость, пакет апельсинов и газета. На лице — то особенное выражение деятельной старости, когда человек уже не боится ни суда, ни мнения людей, ни повышенного давления, и поэтому становится абсолютно бесценным в любом семейном конфликте.

— Ну? — спросил дед с порога. — Я всё пропустил?

— Пока только моральное уничтожение, — сказала мама. — Фаза физического выселения ещё не началась.

— Жаль. Я бы на неё остался.

Он разделся, повесил пальто и, проходя мимо меня, шепнул:

— Если что, я трость обновил. Лёгкая. Манёвренная.

— Дедушка, — вздохнула я.

— Что «дедушка»? Я же не бить. Я жестикулировать.

Дети скатились по лестнице как раз вовремя, чтобы застать этот момент. Матвей мгновенно оживился:

— Деда! Ты приехал воевать?

— Я приехал наблюдать, — важно ответил Аркадий Петрович. — Но если будет надо — подключусь.

Вера взяла его под руку, как маленькая компаньонка старого маркиза.

— Тогда вам чай. И кекс. У нас сегодня политический день.

Мы все сели на кухне. И это, пожалуй, было лучшее заседание семейного совета из возможных. На столе — голубцы, кекс, чай, апельсины, бабушкины салфетки, булочки с корицей, Федор как декоративная угроза и Жозефина под стулом деда. За столом — я, моя мать, дед, двое детей и воздух, насыщенный планированием.