Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

— Матвей, не надо.

— А что? Я просто наблюдаю.

Игорь встал.

— У меня аппетит пропал.

— Надо же, — сказала я. — Бывает.

Он схватил телефон и ушёл в кабинет. Через минуту послышалось приглушённое, злое бормотание. Вот и хорошо. Пусть объясняется. Пусть тонет. Пусть впервые в жизни почувствует, каково это — когда ты всем должен и уже не можешь раздать обещания так, чтобы они не столкнулись лбами.

Жозефина, сидевшая у моих ног, вдруг фыркнула и положила лапу на мой тапок. Будто сказала: держим строй, хозяйка. И, если честно, я держала. Но сердце всё равно стучало как ненормальное. Не от боли. От предвкушения развала.

Глава 18

Поворот случился там, где я меньше всего ждала.

На кухне. Ночью. В халате. С миской теста.

Это вообще, если задуматься, очень женская сцена. Мир разваливается, а ты стоишь и вымешиваешь дрожжевое тесто на булочки, потому что детям утром надо что-то тёплое, дому надо чем-то пахнуть, а тебе самой иначе просто нечем удержать себя в реальности.

Я замешивала тесто на сдобные булочки с корицей. Молоко, масло, яйцо, мука, дрожжи, щепотка соли, сахар, кардамон. Пальцы работали машинально. Тесто становилось гладким, податливым, живым. Есть что-то глубоко утешительное в том, что хотя бы оно ещё откликается на тепло честно. Не как люди.

На кухню тихо вошёл Алексей. Да, ночью. Да, ко мне домой. Но до неприличия там было ещё далеко. Всё было куда прозаичнее: я позвонила ему почти в одиннадцать, потому что после новой переписки Марины и очередной лжи Игоря нашла в документах ещё одну странность и не хотела ждать до утра. Алексей сначала пытался объяснить по телефону, потом вздохнул и сказал:

— Я заеду. Только чай поставьте.

И вот теперь он стоял в дверях кухни. Без пальто, в тёмном свитере, чуть уставший, с папкой под мышкой и с тем самым выражением, от которого мне хотелось одновременно выдохнуть и насторожиться. Потому что мужчина, рядом с которым тебе спокойно в самый гадкий момент жизни, это уже опасность другого рода.

— Вы правда печёте в час ночи? — спросил он.

— Я нервничаю в дрожжах. У всех свои методы.

— Уважаю.

Я кивнула на стул.

— Садитесь. Сейчас покажу, что нашла.

Он сел. Я вытерла руки, разложила бумаги. Ещё один счёт. Ещё одна связка переводов. Ещё один мостик между Игорем, фирмой и Мариной.

Алексей быстро просмотрел.

— Да. Это хорошая находка. Очень хорошая.

— Хорошая в каком смысле? В смысле «он ещё сильнее мразь» или «мне проще будет доказать, что он ещё сильнее мразь»?

— Во втором. Хотя первое тоже подтверждается.

Я фыркнула. Потом вдруг устало опустилась на стул напротив.

— Знаете, что самое странное? Я не скучаю по нему. Вообще. По человеку — нет. Я скучаю только по тому ощущению, что у меня была семья. Даже если на самом деле её уже не было.

Алексей молчал. Не лез. Не утешал торопливо. Просто был рядом.

— Это нормально, да? — спросила я наконец.

— Да. Вы оплакиваете не его. Вы оплакиваете свою веру в конструкцию.

Вот ведь опять. Точно. Честно. Без красивых глупостей. Я посмотрела на него долго. И неожиданно для самой себя сказала:

— Останьтесь, пока булочки не подойдут.

Он чуть улыбнулся.

— Это приглашение юридического характера?

— Пока, к сожалению, да.

— Жаль.

Тесто росло. Кухня тёпло светилась. В доме было тихо: дети спали, Игорь, кажется, тоже или делал вид, что живёт где-то в другой плоскости, Жозефина сопела под батареей, Федор лежал на стуле и морально курировал ночь. Я раскатывала пласт, смазывала его маслом, посыпала сахаром и корицей. Запах был такой, что хотелось верить: новая жизнь может начаться хотя бы с утра и с выпечки.

— Красиво, — сказал Алексей, наблюдая.

— Что именно?

— То, как вы всё делаете. Даже сейчас.

Я замерла на секунду.

— Алексей…

— Я знаю. Не время.

— Да.

— Но это не отменяет правды.

Вот и всё.

Никаких поцелуев.

Никаких глупых сцен.

Никаких «я всегда любил вас с первой накладной».

Только кухня. Тесто. Ночь. Мужчина, который не торопит. И моё сердце, которое впервые за очень долгое время не сжималось, а осторожно, недоверчиво отогревалось.

Когда булочки допеклись — румяные, пышные, с карамельной корицей и глянцем растопленного масла — я поставила противень на стол.

— Берите.

Он взял одну, отломил кусок, попробовал и закрыл глаза на секунду.

— Опасно.

— Почему?

— Потому что за такие булочки можно влюбиться окончательно.

Я тихо выдохнула. И в этот момент поняла, что уже почти не боюсь будущего. Потому что впереди впервые за долгое время было не только разрушение. Там начиналось что-то ещё.

Живое.

Тёплое.

И, возможно, моё.

Глава 19

К тому моменту, как булочки с корицей допеклись и Алексей уехал, я уже знала: назад дороги нет. Не в громком, киношном смысле — с чемоданами, криками и швырянием сервиза о стену. А в настоящем. Я больше не могла смотреть на Игоря как на мужа. Только как на проблему в рубашке.

Проблема, кстати, проснулась в семь утра и спустилась на кухню с видом человека, которому вселенная должна была за страдания, недосып и то, что жена вдруг перестала быть мягкой мебелью. Я как раз вынимала из духовки вторую партию булочек после разогрева. Они подрумянились идеально — тонкая золотая корка, спирали корицы, сахар, растопленное масло, запах, от которого люди начинают верить в бога, семью и домашний текстиль.

Дети, привлечённые ароматом, уже сидели за столом в пижамах. Матвей был похож на растрёпанного профессора хаоса. Вера — на миниатюрную вдову по достоинству, которая пережила многое и теперь оценивает мир со скепсисом. Федор лежал на подоконнике, свесив лапу, как помещик на покое. Жозефина сидела у духовки и дрожала всем корпусом от религиозного волнения.

— Это что? — спросил Игорь, глядя на булочки.

— Еда, — ответила я. — Иногда в доме случается.

— Ты никогда раньше не пекла по будням.

— А ты никогда раньше не заводил любовницу с тарифом выше средней зарплаты по району. Все мы растём.

Матвей поднял руку.

— Мам, а тариф — это как у такси?

— Почти.

— Понял.

Игорь устало выдохнул.

— Может, хватит уже при детях?

Вера откусила булочку и спокойно сказала:

— Вообще-то это ты начал при детях, когда привёл свой характер к логическому итогу.

Я зажмурилась от смеси гордости и ужаса.

— Вера.

— Что? Я вежливо.

Вежливо, да. Смертельно вежливо.

Игорь сел за стол. Я поставила перед