Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

— Теперь ты моя, — прошептал он мне в затылок.

Я не ответила. Потому что, чёрт возьми, боялась, что это правда.

Он ушёл под утро. Когда небо за окном начало сереть, а петухи в соседней деревне — орать как резаные. Поцеловал меня в плечо — коротко, почти по-хозяйски — и бесшумно выскользнул за дверь.

Я лежала одна. Уставшая и счастливая. Бесстыдно влажная. И напуганная до чёртиков.

В комнате пахло сексом. На простынях — пятна. На моих бёдрах — синяки от его пальцев. А между ног — саднило так, что пришлось идти в душ на подгибающихся ногах.

Стоя под водой, я смотрела на себя в зеркало над раковиной. На эту женщину — тридцати восьми лет, разведённую, осторожную, которая клялась, что больше никогда не полезет в опасные отношения, которые её сломают.

— Ты вляпалась, Марина, по самые уши, — сказала я своему отражению.

Отражение удовлетворенно улыбалось.

Глава 6. Три слова под столом

Я не спала ни минуты.

После ледяного душа, который должен был привести меня в чувство — я перестелила постель. Спрятала простыни с пятнами в самый низ корзины для белья. Проветрила комнату так, что запах моря перебил всё остальное — запах секса, запах молодого мужчины.

В шесть утра я сидела на балкончике, закутавшись в кардиган, и смотрела, как розовеет небо над морем.

Моё тело болело. Но мне было приятно. Ноющие мышцы внутри бёдер, саднящая нежность между ног, синяки на талии — там, где он держал меня, когда входил сзади. Каждое движение напоминало о нём.

О Платоне.

Я не называла его так про себя. Я говорила «он». Потому что имя делало его слишком реальным. Слишком близким.

В зеркале ванной я разглядывала себя долго, безжалостно, при дневном свете. Синяки на шее — он целовал меня там, когда входил в первый раз. Следы пальцев на бёдрах — держал слишком сильно, но я не жаловалась. И глаза. Под ними — тени. Не скрыть тоналкой полностью. Я выглядела как женщина, которую хорошо... трахали, нет, не так. Как женщину, которую брали. Грубо. Страстно. С молодой жадностью.

Я улыбнулась своему отражению. Тридцать восемь — а веду себя как девчонка, которая украла конфету у родителей.

В восемь утра я спустилась вниз.

И сразу поняла, что сегодня всё будет иначе.

Лариса уже хлопотала на кухне — гремела сковородками, что-то напевала. Яннис сидел на террасе с чашкой кофе — спокойный и безмятежный, как всегда. А Платон...

Платон сидел за столом, уронив голову на сложенные руки. Полулежал, полуспал. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — полоска от подушки. Футболка мятая — кажется, та же, что и вчера.

— Доброе утро, соня, — Лариса подошла к нему, чмокнула в макушку. — Ты почему такой уставший?

Я замерла у входа на кухню. Поставила ногу на пороге и не могла сделать следующий шаг.

Платон поднял голову. Посмотрел на мать. Потом — через её плечо — на меня.

— Плохо спал, — сказал он. Голос — хриплый, утренний, с той самой низкой нотой, которая всю ночь шептала мне в затылок. — Не спал, если честно. Жарко было.

Он смотрел на меня, когда говорил это.

Прямо в глаза. С лёгкой, едва заметной улыбкой. Улыбкой заговорщика. Той, которая говорит: «Это ты виновата. И ты это знаешь. И тебе это нравится».

Я залилась краской.

Не смущённо — нет. Я покраснела так, как краснеют, когда воспоминания накрывают внезапно, без защиты. Тело вспомнило раньше, чем мозг. То, как он целовал меня там, внизу. Как его язык входил в меня. Как он сказал «ты теперь моя». Как я стояла на четвереньках, а он брал меня сзади, зажимая мне рот ладонью.

Лариса обернулась на скрип двери.

— Марина! А я тебя не слышала. Садись, кофе сейчас будет.

Она ничего не заметила. Конечно, не заметила. Она смотрела на меня как всегда — с теплом, с заботой, как на подругу. Не как на женщину, которую её сын трахал несколько часов назад.

— Доброе утро, — выдавила я. Голос не дрожал — и слава богам, которым я никогда не молилась.

Я села за стол. Далеко от Платона — на противоположный конец. Достала телефон, сделала вид, что проверяю сообщения. На самом деле просто смотрела в экран, не видя ни буквы.

Платон не спускал с меня глаз.

Я чувствовала его взгляд кожей — там, где вырез топа открывал шею. Там, где шорты оголяли бёдра. Он смотрел не раздевая — он смотрел вспоминая прошлую ночь. И от этого становилось жарко. Невозможно.

Лариса поставила передо мной тарелку с йогуртом и мёдом.

— Марин, ты какая-то румяная сегодня, — заметила она. — Хорошо отдохнула?

Я сделала глоток кофе, чтобы выиграть время.

— Нормально. Жара, наверное.

— Ага, жара, — Лариса хмыкнула, но ничего не добавила.

Платон взял кусок хлеба, намазал маслом, откусил. Жевал медленно. Смотрел на меня поверх бутерброда. Он не скрывался. Не прятал взгляд.

Под столом его нога нашла мою — как утром. Но теперь не поглаживала. Надавила. Требовательно.

Я дёрнулась — и задела ножку стола. Ложка звякнула о тарелку.

— Ты чего? — Лариса подняла бровь.

— Нога затекла, — соврала я. — Неудачно сижу.

Платон опустил глаза в тарелку. Но его губы дёрнулись в улыбке.

Он наслаждался.

Я должна была злиться. Должна была поставить его на место. Напомнить, что игра опасна. Что его мать может заметить.

Вместо этого я сама — под столом, на ощупь — нашла его ногу и медленно погладила её в ответ.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня. В его глазах появилось удивление. Потом восхищение. И в конце настоящий сексуальный голод.

Лариса села напротив, налила себе кофе, тоже начала делать бутерброд.

— Платон, ты бы хоть причесался, — сказала она. — Сидишь как побитый. Всю ночь в телефоне, да?

— Мам.

— Что «мам»? Я знаю ваши игры. — Она вздохнула. — В твоём возрасте не до сна, да?

— В моём возрасте, — медленно сказал Платон, не отрывая взгляда от меня, — иногда бывают причины не спать.

Он выделил слово «причины». Чуть заметно. Для меня.

Я подавилась кофе.

— Ты в порядке? — Лариса протянула мне салфетку.

— Всё хорошо, — прохрипела я. — Попало не в то горло.

Я вытерла губы, сложила салфетку, положила на стол. Руки дрожали. Я спрятала их под стол — сцепила пальцы в замок.

Яннис вошёл с террасы, поцеловал жену в макушку, мне по-дружески подмигнул.

— Я в