Реквием - Аделин Хамфрис

class="p1">Мои глаза горят, когда я слышу, как она говорит мне это. — Спасибо, Хизер. — Я отворачиваюсь, прежде чем могу передумать, и шагаю в коридор, направляясь в ванную. Когда я открываю дверь, движение ловится на периферии. Я замедляюсь, мой взгляд скользит вниз по лестнице, и я вижу, как Майк и Адриана выходят на улицу. Моя челюсть мгновенно сжимается. Эгоистичная, уродливая часть меня хочет последовать за ними. Я хочу ответов и кого-то, кого можно винить. Возможно, я просто хочу пять грёбаных минут наедине с Адрианой.

Но ничто из этого не приближает меня к Джуду. Поэтому я отвожу взгляд и продолжаю идти.

Глава 5

МАЙК ПРЕСКОТТ

Даже когда солнце встаёт, здесь чертовски холодно. Но я думаю, это лучшее место для разговора.

Адриана выходит за мной тихо, на её лице лёгкое выражение страха. Раздвижная дверь закрывается с мягким щелчком, оставляя нас наедине со звуком реки, движущейся сквозь деревья. Безумно, как всё вокруг меня может быть таким спокойным, пока внутри меня всё скручивается от тревоги.

Я опускаюсь на ступеньки прямо у двери, дерево холодное даже сквозь спортивные штаны, и смотрю прямо на реку. Снег падает тихо, ловя лучи утреннего солнца. Мой взгляд падает на дерево, где я прошлой ночью выплакал свою душу.

Адриана садится рядом, оставляя небольшое пространство между нами. Мы оба держим кружки с кофе, наслаждаясь теплом. Минуту никто из нас не говорит. Пока я наконец не нахожу свой голос.

— Тебе нужно рассказать нам, что они с ним сделали. Все сегодня захотят с тобой поговорить.

Адриана не отвечает сразу.

Я смотрю на неё, замечая, как её пальцы слегка дрожат вокруг кружки, взгляд устремлён куда-то за деревья.

— Я знаю, — говорит она наконец.

— Можешь сказать мне что-нибудь прямо сейчас? Он очнулся посреди ночи и выглядел ужасно. — Я замолкаю. — Ублюдок выглядел как демон, Адри.

Её нижняя губа дрожит. — Именно так я и подумала.

— Как это случилось?

— Алексей заставлял его драться.

Моя челюсть сжимается. — Драться с кем?

— С любым, кого ставили перед ним. — Её голос не колеблется, но он тихий. — Они сильно причиняли ему боль. — Её голос срывается на последнем слове.

Ярость скручивается в груди. — А если он не дрался?

Она выдыхает, пар застывает в холодном воздухе. — У него не было выбора, Майк.

Я снова смотрю на реку, моя хватка на кружке крепчает, пока пальцы не начинают болеть.

— Они тренировали его, — продолжает она. — Обуславливали. Ломали его, пока он не реагировал так, как они хотели. — Её голос слегка понижается. — А когда этого было недостаточно, они… — Она замолкает на секунду, её горло сжимается, когда она сглатывает. — Они копались в его голове. Снова и снова. Лишение сна. Наркотики. Изоляция. Они вознаграждали его за насилие. Наказывали за всё остальное. За любую крупицу мягкости, которая осталась внутри него. Алексей вырвал её из его вен.

Я не могу дышать.

— Ты помнишь, каким он был добрым? — спрашивает она, одна слеза катится по её щеке. — Каким счастливым? До того, как Нолан вонзил в него свои когти? До игл?

Я вздыхаю. — Он никогда не был по-настоящему счастлив. Он пытался, правда. Но в тот момент, когда он ушёл от Эммы… — Я провожу рукой по лицу. — Он оставил часть себя с ней. Но он пытался принять жизнь, которую вы с Ноланом заставили его принять после той ночи в Лос-Анджелесе. Каждый раз, когда он целовал тебя, спал с тобой, смеялся с тобой… это было только для выживания.

Она вдыхает так, будто я задел её чувства. — Эм, я должна кое-что тебе сказать.

Я не смотрю на неё на этот раз. — Что.

Пауза. — Джуд никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе.

Моя голова медленно поворачивается. — Что? — говорю я снова.

— Шантаж, — шепчет она, её голос теперь напряжён. — То первое убийство. Это было ненастоящим. Нолан всё сфабриковал. Никогда не было никаких улик, потому что нечего было доказывать.

На секунду я просто смотрю на неё. Будто мой мозг не может догнать. Затем это обрушивается сильно. — Ты говоришь мне… — Мой голос обрывается, когда ярость поднимается в груди. — Ты говоришь мне, что он прошёл через всё это — всё — из-за того, чего даже не было?

Она морщится. — Да.

Резкий, безрадостный вздох вырывается из меня. Я приподнимаюсь, будто собираюсь встать, затем снова опускаюсь, моя рука сжимает затылок. — Ты издеваешься надо мной? — Слова выходят резче, гнев просачивается в каждый слог. — Это была вся причина. Всё, что началось…

— Я знаю, — перебивает она, голос срывается. — Я знаю, Майк.

Я поворачиваюсь к ней. — Ты знала?

Её лицо напрягается. — Не сразу.

— Я не это, блядь, спросил.

Тишина тянется между нами. — Я узнала позже, — говорит она тише. — После того, как это уже случилось. После того, как — Она обрывает себя, её хватка на кружке крепчает. — Не важно, когда я узнала. Я всё равно осталась.

Да.

Да, ты осталась.

— Почему? — спрашиваю я, слово выходит грубым.

Её смех короткий и разбитый. — Потому что я не думала, что у меня есть выход. — Её глаза опускаются к рукам. — Потому что я была эгоисткой. Потому что я говорила себе, что я выживаю. — Она один раз резко качает головой. — Ничто из этого не делает это правильным.

Нет. Не делает.

Я снова смотрю на реку, моя челюсть сжата до боли. Блядь, блядь, блядь. — Как часто его продавали? — спрашиваю я, моя грудь рушится от всего, что я узнаю о своём лучшем друге. — Сколько раз его насиловал кто-то другой?

Она вздрагивает, вина мелькает в её глазах. — Только один раз. Когда Алексей снял то видео, которое отправил Эмме.

Я тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам.

Через несколько тихих мгновений она снова говорит. — Я не думаю, что он вернётся, — тихо говорит она.

Её слова бьют меня по лицу. Я резко поворачиваюсь к ней. — Не смей, блядь, говорить этого.

— Майк… — Её глаза впиваются в мои. — Я видела, как Алексей пытал его фотографиями Эммы. Он был так уверен, что Джуд колеблется или держится за любую оставшуюся мягкость внутри себя из-за неё. И, ну, он был прав. Поэтому он использовал её, чтобы уничтожить последнее.

— Нет. — Я качаю головой, движение резче, чем я намеревался.

— Я серьёзно.

Уверенность в её голосе вызывает у меня тошноту. Я прижимаю ладонь ко рту на секунду, прежде чем убрать её. — Он не ушёл навсегда, — бормочу я, больше себе, чем ей. — Не может быть.

Голос Адрианы становится тише, когда она